События
За последние сто с лишним лет люди успели обрасти технологиями и техникой, кратно усложнить науку и медицину, только вот сильно умнее при этом у них стать не получилось. Две большие Мировые катастрофы и примерно тысяча катастроф поменьше породили столько насилия, что про утрату как феномен стали активно говорить, писать и сочинять. Со смертью и войной музыка, естественно, была связана и раньше, но именно в прошлом веке уничтожение людей вышло на такие производственные мощности, что количество уверенно перешло в новое качество. А потому вместе с утратами появилась и продолжает появляться музыка по их поводу. Новая попытка – написанная по заказу Санкт-Петербургской филармонии Симфония-реквием Алексея Крашенинникова, в которой композитор старался как-то отнестись и соотнестись с аварией на Чернобыльской АЭС в 1986 году. Академическим симфоническим оркестром филармонии дирижировал Максим Алексеев. Что ж, безумству храбрых, и далее по тексту.
Какой должна быть музыка утраты, понятно не до конца. Грустно-протяжной? С нами бы поспорили Шостакович, любитель нарочито-вульгарных, а потому безумно пронзительных маршей и пассакалий по поводу и без, Лигети с его пометками comme un couteau и Уствольская образца Шестой фортепианной сонаты. Возвышенно-торжественной? Постойте, а как же «Великий мертвиарх» с клаксонами и кривляниями, или не брезгующий бродвейским саундом «Доктор Атом» Джона Адамса? Должна ли искомая музыка непременно иметь программу или нарратив, обязательно ли в процессе что-то ломать или разбивать, как Нам Джун Пайк в «Скрипичном концерте», – вопросов сильно больше, чем ответов. За неимением четкого свода конвенций получается, что в средствах композитор, который берется петь о смерти, не сильно ограничен. Надо только, чтобы слушатели кожей эту смерть почувствовали, что, очевидно, проще сказать, чем сделать.
В семичастном опусе Крашенинникова номера для симфонического оркестра, дополненного, среди прочего, аккордеоном, колоколами и роялем, перемежаются «свободными» эпизодами, где иногда из динамиков звучит советская музыка для зарядки, а иногда по залу ходят музыканты, наигрывающие плясовую про валенки. В общем, и электроника, и инструментальный театр на месте.
«Симфонические» куски строятся на эволюции звуковых масс. В основе – гудящий рой струнных, сквозь который время от времени просвечивает хоральная мелодия деревянных духовых. Постепенно примешиваются фанфары, звон колоколов, вой сирены и всполохи остальных перкуссий в разных комбинациях. Напряжение нагнетается, плотность звука растет, затем следует разрядка – и так несколько кругов. Во время первой итерации оркестровая громада распадается, не без эффекта обнажая мелодию из самого начала. Несмотря на очевидные переклички с классиками послевоенного авангарда вроде Вареза или Ксенакиса, в симфонических частях реквием ощущается довольно самобытным, хотя направления музыке временами слегка не достает.
«Экспериментальные» же части, где то включается бодрое советское радио, то по центральному проходу между рядами зала филармонии к сцене движется балалаечно-аккордеонная процессия, чувство потерянности только усиливают. Не потому, что это запрещенный прием или безвкусица – мир академической музыки видел вещи и радикальнее, – а потому, что использованный материал не встраивается в целое произведения. Нет, безусловно, оркестр подхватывает, развивает и преобразует плясовую, которую наигрывают и напевают, иногда срываясь на крик, члены импровизированной banda, но ощущения единства это не прибавляет: то ли симфонические части получились слишком самодостаточными, то ли общее количество пестрых приемов и техник на секунду музыки оказалось слишком большим.
В результате Симфония-реквием разделяется на атомарные части, которые, несмотря на попытки возвести арочно-перекрестные связи, существуют сами по себе. Кажется, дело здесь не в близости Реквиема Моцарта, который исполнялся в следующем отделении, не в любви или нелюбви к homo soveticus и не в модных хождениях по залу. Просто когда мы пытаемся искусственно синтезировать новый химический элемент, постоянно добавляя к устойчивому ядру новые частицы, то постепенно доходим до предела, после которого наше творение начинает разваливаться – таковы законы природы.
