События
Два вечера в Большом зале Московской консерватории были посвящены симфониям венских классиков. Программа строилась в обратной хронологии: от редко играемой Четвертой симфонии Бетховена – к суперпопулярной Симфонии №41 Моцарта. Эти же сочинения стоят в афише открытия Дягилевского фестиваля, так что можно считать, что маэстро Курентзис обыгрался в столице перед кульминационным событием своего сезона. На первом концерте духовики явно осваивались с предложенными концепциями и время от времени подпускали фальши – впрочем, может быть, сыграла роль жара, на которую реагировали аутентичные инструменты. Но так или иначе, стройности общего «оркестрового аккорда» хватало только на первые части обеих симфоний.
Если задаться вопросом, почему Теодор Курентзис обратился к непопулярной Четвертой Бетховена, то ответ может крыться в некоторых имманентных качествах музыки. Написанная одновременно с новаторскими Пятой и Шестой симфониями, Четвертая, идущая чуть больше тридцати минут, кажется безделушкой, уступкой традиционным вкусам, взглядом назад, в XVIII век. Но на самом деле Бетховен балансирует между классицизмом с его устойчивостью, рациональностью и романтизмом с его порывистостью, непредсказуемостью. Все эти полюса в интерпретации Теодора Курентзиса были как обычно обострены: дирижер то неистовствовал, то порхал, а у оркестра воинственные кличи тутти сменялись шелестящими отзвуками струнных, переходящими в птичьи рулады деревянных духовых. После первой части неожиданно был сделан перерыв, словно маэстро перепутал Бетховена с Малером. Курентзис отправился побродить между пультами виолончелей, чтобы перевести дух. Вообще, театральность жестов, прыжков в этот раз показалась избыточной – одно дело галантный век, Гендель или Рамо, другое – венский классицизм, от которого ждешь большей сдержанности. Но, как мы знаем, ждать что-то от Теодора бессмысленно – по непредсказуемости он лидирует в музыкантской среде. Поэтому когда он вдруг сходил с подиума и грозил кулаком группе виолончелей, или в финале заставлял скрипки и виолончели кланяться друг другу, то вопросов возникало больше, чем ответов. Да, Петру Ильичу Чайковскому чудились в этой музыке персонажи пьесы Шекспира «Сон в летнюю ночь», но вот стоило ли их так конкретно изображать, вводя в недоумение непросвещенную публику?..
И если маэстро считал, что все прочли тексты буклета (где про Мендельсона есть упоминание, но крайне невнятное) и находятся с ним на одной волне, то он сильно ошибался. Публика, выходя после концерта, обсуждала в основном его одежду, красные шнурки, экспрессивную жестикуляцию, которая явно не срифмовалась в этот раз в сознании слушателей с Моцартом и Бетховеном.
Симфония № 41 Моцарта «Юпитер» не внесла принципиально новых красок в звучание оркестра, словно дирижер намеренно сблизил Моцарта с Бетховеном. Все тот же напор, громогласность, яростная воинственность. Вторая часть, взятая в довольно подвижном темпе, показалась излишне облегченной, а в Менуэте дирижер явно решил пошутить, заставив духовые играть с постоянными глиссандо, – видимо, здесь у него возникли ассоциации с юмористическим «Концертом лягушек и ворон» Телемана из «Альстер-увертюры». Хотя оценить эту контрреплику смогли явно немногие в зале. Довершил дело вихревой финал со вспышками триумфального ликования, полифоническими перекличками, сыгранными на пределе виртуозности, из-за чего иногда казалось, что ансамбль еще немного и расстроится. Несмотря на лаконичность обеих симфоний дирижер, выйдя два раза на поклоны, «сладким» на бис не одарил – то ли устал, то ли торопился, а может, в этот раз почувствовал, что идеальный образ, который он представлял в воображении, в реальности оказался искаженным эскизом, нуждающимся в более детальной проработке.
