Свет в конце туннеля События

Свет в конце туннеля

В Перми прошел музыкальный фестиваль «Своды»

Пермская государственная художественная галерея этой осенью отмечает свой 104-й день рождения уже в новом здании. После долгих лет ожидания и вынужденного соседства со Спасо-Преображенским собором музей в марте 2026 года переехал в специально возведенное для него пятиэтажное здание на территории кластера «Завод Шпагина». Знаковую для своей истории дату галерея совместно с Пермским театром оперы и балета имени П. И. Чайковского ознаменовала запуском Первого музыкального фестиваля «Своды». В названии заложена симпатичная двойная метафора: это и своды просторных экспозиционных залов, и открывающийся сквозь панорамное остекление вид «с воды» на реку Каму.

Стержнем четырехдневной программы стали две крупные сакральные партитуры конца XX века, прозвучавшие в Зале пермской деревянной скульптуры в окружении знаменитых «пермских богов»: русская литургия «Запечатленный ангел» Родиона Щедрина (1988) на открытии и тетралогия «Жизнь без Рождества» Гии Канчели (1990–1994) в финале. Оба сочинения при всей стилистической полярности устремлены к одной концептуальной задаче и отражают сложный путь человека из мрака и смятения к свету.

«Запечатленный ангел» Родиона Щедрина, «русская литургия по Лескову», не предназначается для богослужебного обихода, это концертное действо, в котором канонические церковнославянские молитвы переплавляются в авторскую музыкальную драму. Щедрин выстроил в этом сочинении удивительный мост через столетия: древнерусская монодия знаменного распева органично встречается с эстетикой раннего русского партесного многоголосия, барочной полифонией, а также авангардными техниками ХХ века. Эта музыка по самой своей природе рассчитана на эффектный, почти гипнотический диалог со слушателем: она властно забирает внимание, втягивает в поле соборной молитвы. Вместе с тем партитура Щедрина беспощадна к исполнителю. Замысловатая хоровая ткань в определенные моменты формы внезапно расступается, обнажая графически чистую линию знаменного распева, а в кульминации появляется трогательный голос дисканта. Чтобы эта музыка сработала как откровение, ей необходима ювелирная впетость и абсолютное погружение коллектива в музыку.

Именно этой глубины погружения и иногда даже просто технической слаженности хору Пермского театра оперы и балета на открытии фестиваля, увы, не хватило. Строй иногда давал сбои, юный солист-дискант заметно волновался. Свою роль сыграла и интерпретация главного хормейстера театра Валерии Сафоновой. В ее жесте считывалось нечто подчеркнуто женское, но с заявкой на монументальность как отсылка к образу Родины-матери, однако желаемого эпического пафоса такая трактовка так и не достигла. Исполнение заметно сместилось от строгой литургической сосредоточенности и графичной архитектоники в сторону одной большой русской народной протяжной песни: кантилена порой брала верх над сакральной аскезой и энергичной ритмической основой щедринского письма. Безусловно, никуда не уйти от сравнений, и гениальная музыка в Перми, честно говоря, узнавалась с трудом. Эталонные прочтения этого сочинения есть и у Камерного хора Московской консерватории, и хора Мариинского театра.

И все же замысел Щедрина пробивал себе дорогу в те мгновения, когда рефреном звучало соло свирели – неземного символа ангельского голоса (в пермской версии эту партию на флейте исполнил Федор Дмитриев): в эти секунды в боковых проемах зала вспыхивал яркий заливной белый свет, и тогда истинно ощущалось, что свет в конце туннеля действительно есть.

Если у Щедрина дорога к свету лежит через соборное усилие, то у Гии Канчели в «Жизни без Рождества» она предельно интровертна и личностна. Написанный в первой половине 1990-х годов на переломе эпох, этот цикл балансирует на грани инструментального театра, симфонической мистерии и покаянной молитвы. Это фирменный «тихий драматизм» композитора: застывшие во времени pianissimi, внезапные трагические оркестровые кластеры. Канчели, вероятно, сознательно сталкивает здесь сакральное и профанное: наряду с каноническими латинскими текстами в ткань партитуры проникают отголоски бытовых интонаций, аллюзии на старинную музыку, заранее записанная вокальная фонограмма. Вторая часть «Дневные молитвы» написана специально для мальчика-дисканта, что отчасти роднит «Жизнь без Рождества» с «Запечатленным ангелом». Эта музыка-исповедь медленно погружает слушателя в пространство экзистенциального размышления. Публика, надо сказать, по-разному реагировала на такую подаренную возможность, но это неизбежно.

В рамках «Сводов» тетралогия Канчели («Утренние», «Дневные», «Вечерние» и «Ночные молитвы») впервые в России прозвучала в один вечер целиком, что само по себе стало событием незаурядного масштаба. Симфонический оркестр и хор Пермского театра оперы и балета под управлением главного дирижера театра Владимира Ткаченко справились с этой непростой задачей убедительно. Дирижер выстроил драматургию цикла с тонким чувством формы и ощущением времени, не форсируя динамические прорывы и бережно удерживая напряжение в длинных сонорных пластах и паузах. В довольно гулкой акустике Зала деревянной скульптуры получилось добиться хорошего баланса между оркестровыми группами и всеми участниками исполнения.

Помимо двух монументальных партитур, программу фестиваля разнообразили камерные вечера. Второй день «Сводов» отдали солистам оркестра Пермской оперы, представившим панораму русской ансамблевой классики XIX века, от Большого секстета Михаила Глинки и Струнного секстета Николая Римского-Корсакова до фортепианных трио Петра Чайковского и Сергея Рахманинова.

Кульминацией же камерного плана «Сводов» стал сольный вокальный вечер примы Пермской оперы Надежды Павловой и пианиста Павла Домбровского. Концерт проходил в Большом лекционном зале галереи, который, вопреки своему названию, для масштабного оперного сопрано оказался несколько тесным. В таком пространстве голос утрачивал привычную полетность, и малейшая исполнительская неточность, к сожалению, оказывалась под увеличительным стеклом. Этот вечер вновь напомнил о вечной профессиональной дилемме: далеко не каждый выдающийся оперный певец чувствует себя органично на территории камерного жанра, где принципиально требуются филигранная работа со словом, безупречная дикция, работа с динамической палитрой.

Программа концерта, занявшая всего около часа чистой музыки, была разделена антрактом – и это вполне оправданно драматургически. В первом отделении прозвучали романсы Николая Метнера, но певица, обратившись к этим бриллиантам, столкнулась с сопротивлением материала. В знаменитом «Цветке» на стихи Александра Пушкина было мягкое звуковедение, благородство тембра, но разобрать поэтический текст оказалось практически невозможно. Красота вокального тона подменила собой философскую глубину пушкинского слова. Однако без текста неизбежно ускользает главное – смысл.

После антракта, когда настало время Шести стихотворений сложнейшего опуса №38 Сергея Рахманинова, на сцену, к удивлению, словно вышла другая артистка. Уже в первом номере, «Ночью в саду у меня…» на стихи Александра Блока, появились интонационная осмысленность, ясность фразировки и внутренняя логика. Сказалась впетость этого репертуара? Впрочем, полностью преодолеть грехи первого отделения не удалось: например, в хрестоматийном «Сне» на стихи Федора Сологуба первые фразы оказались вновь пропеты с небрежностью, текст растворился в кантиленном потоке.

Пианист Павел Домбровский продемонстрировал то искусство камерного аккомпанемента, которое сегодня встречается нечасто: пианист не просто поддерживал певицу, он мыслил звучание рояля почти оркестровыми тембрами, что особенно чувствовалось в рахманиновском «Вокализе», исполненном на бис.

Первый фестиваль «Своды» в Пермской художественной галерее получился пусть неровным, но живым и в своей художественной дерзости – важным. Соединив музейную эстетику с музыкальным высказыванием, организаторы напомнили простую вещь: разговор о вечном не терпит небрежности и требует от исполнителя предельной честности. И там, где эта честность совпадает с мастерством, музыка действительно становится тем самым светом, ради которого человеку стоит преодолевать любую трудность, любой «туннель».