Главный город Луизианы недаром носит имя герцога Орлеанского, сибарита и женолюба: оправившись от Гражданской войны, Новый Орлеан сумел сохранить за собой статус эдакого американского Парижа, чьи кабаре, дансинги и, конечно, квартал Сторивилль сделали его меккой для прожигателей жизни.

Что до музыки, то самым популярным жанром к концу XIX века в Новом Орлеане был марш. Военные оркестры, выпестованные на полях сражений Севера с Югом, к тому времени подрастеряли выправку и большей частью формировались дилетантами, так сказать, музыкантами на случай. А случаи, как во всяком большом городе, в Новом Орлеане, происходили каждый день.

Распорядок дня музыкантов был прост и неизменен, как шаг метронома: утром они играли траурный марш, днем – марш Мендельсона, а к вечеру дружно отправлялись в Сторивилль – район красных фонарей, подпольных казино и наркопритонов. Не для того, чтобы предаться пороку, – о нет! – а затем, чтобы разогреть клиентуру и заработать еще пару-другую долларов. Таким образом, начав за упокой, музыканты всегда завершали за здравие.

«Похоронная процессия в этом городе исполнена скорби до того момента, покуда гроб не будет опущен на дно могилы и пока священник не скажет: ‟Прах еси и в прах обратишься”. После того как покойник окончательно займет свое место на глубине шести футов под землей, оркестр разражается одной из добрых старых мелодий вроде Didn’t He Ramble? (‟Неужто он не погулял?”), и все присутствующие оставляют свою печаль позади. Особенно когда Кинг Оливер играет последний квадрат октавой выше, чем обычно». Так писал в автобиографии «Сачмо. Моя жизнь в Новом Орлеане» Луи Дэниел Армстронг.

Его мать, Мэйэнн, родила Луи в шестнадцать лет и уверяла, что это случилось 4 июля 1900-го, в День независимости США, – так ей было легче запомнить день рождения сына. И только в 1980-х исследователи творчества великого трубача отыскали в одной из католических церквей Нового Орлеана документ, где черным по белому стояла дата: 4 августа 1901 года.

Возможно, Луи пошел бы по стопам своего отца, продолжив династию истопников на скипидарной фабрике, но, как часто бывает у гениев, все решил случай. В новогоднюю ночь 1913-го, когда Новый Орлеан отмечал праздник маршами и фейерверками, двенадцатилетний Луи стащил Smith & Wesson 38 калибра у одного из клиентов своей мамочки (она была прачкой, но подрабатывала самой древней профессией) и от широты души принялся палить в воздух. Это не понравилось какому-то фараону, и тот проводил юношу в Colored Waifs Home – колонию для «цветных» несовершеннолетних.

По воспоминаниям Армстронга, это заведение скорее походило на пансионат, нежели на тюрьму. В нем даже был свой духовой оркестр, им руководил знаменитый на весь город корнетист Питер Дэвис – первый наставник Армстронга, обучивший его основам игры, включая постановку дыхания и положение губ.

Луи овладел корнетом за пару месяцев. Впрочем, инструмент был ему не в новинку. Недалеко от дома Армстронгов, на той же улочке Джеймс–Элли, жили Карнофски, эмигранты из России, которые занимались тем, что развозили уголь по борделям Сторивилля. Они взяли Луи в свою артель: семилетний пацан ездил в фургоне и дудел в жестяной рожок, оповещая заказчиков о прибытии топлива. Отродясь не знавший ни материнской ласки (беспутная Мэйэнн совсем не занималась сыном), ни отцовской заботы (папаша Билл свалил, едва мальчик родился), Луи дневал и ночевал в доме Карнофски. Он фактически стал членом их семьи. А когда миссис Карнофски поняла, что подросток неровно дышит к музыке, ему купили видавший виды корнет, который стоил целое состояние – пять долларов. Получив бесценный подарок, Луи тут же подобрал на нем мелодию – песню Генри Бишопа Home, Sweet Home. Память о Карнофски Армстронг пронесет через всю свою жизнь. И всю свою жизнь он будет хранить кулон со звездой Давида – как талисман. К слову, Карнофски каждую неделю навещали Луи в колонии…

Проведя в ней полтора года, возмужав, он решил зарабатывать музыкой. Но так бы и продудел в дешевых кабаках, если бы однажды не встретил на улице одноглазого корнетиста Джо Кинга Оливера, игрой которого восхищался еще до «отсидки». Джо Кинг, «папа Джо», играл в оркестре Oliver & Ory под руководством тромбониста-креола Кида Ори, однако нередко халтурил на стороне – и тогда на место «папы» заступал самородок Луи.

В ту пору среди новоорлеанских музыкантов было нормой выступать на колесных пароходах, катавших толстосумов вверх и вниз по Миссисипи (эти суда называли шоу-ботами, «кораблями развлечений»). Именно тогда джаз превратился из музыки бедных в музыку толстых. Самым крутым пароходным оркестром слыл коллектив Фэйта Марейбла, пианиста. Марейбл проводил ежедневные репетиции, учил музыкантов нотной грамоте и установил для них жесткую дисциплину – как на боевом корабле. В Новом Орлеане так и говорили: кто играл у Фэйта, тот учился в консерватории. Отыграв у Ори шестнадцать месяцев, Луи присоединился к джаз-бенду Марейбла и два года оттачивал свое мастерство, покачиваясь на волнах великой американской реки.

Многие оркестранты таким образом добирались до Мемфиса и Сент-Луиса, а иные умудрялись перемахнуть в Чикаго и даже в Нью-Йорк – при этом денег на обратную дорогу у них, разумеется, не было. В Чикаго появилось столько новоорлеанских духовиков, что его называли «ветреным городом».

Перебрался туда и «папа Джо». Его оркестр Creole Jazz Band быстро приобрел популярность, обосновавшись в престижном зале Lincoln Gardens. Летом 1922 года Джо позвал к себе Армстронга, чтобы тот стал вторым корнетом в его коллективе. К тому времени Луи был женат на Дэйзи Паркер – девушке из квартала красных фонарей, столь же привлекательной, сколь и строптивой. Она отказалась следовать за мужем в Чикаго и подала на развод. «Если кто-то и может выдернуть меня из Нового Орлеана, то только ‟папа Джо”», – успокаивал себя Луи, глядя в окно чикагского экспресса, как мелькают мильные столбы. «Рад видеть тебя, сынок», – обнял его на вокзале Оливер…

Их дуэт был феноменальным. «Две трубы плетут сеть, словно две кумушки обсуждают одного мужчину», – строчили газетчики. С оркестром Кинга Оливера Луи записал свое первое соло. Это было 5 апреля 1923 года в студии Gennett Records. Вещица называлась Chimes Blues, «Блюз колокольчиков», ее написал «папа Джо».

В этом же креольском ансамбле Армстронг познакомился с миниатюрной темнокожей пианисткой Лилиан Хардин, которая стала его новой супругой. Она имела классическое музыкальное образование, научила Армстронга читать с листа и убедила перейти в оркестр Флетчера Хендерсона, то есть переехать в Нью-Йорк. «Я не хочу быть женой второго корнетиста, – шептала Лил на ухо мужу. – Ты должен быть первым».

Флетчер «Смэк» Хендерсон «зажигал» в бродвейском Roseland Ballroom – самом фешенебельном танцевальном зале Нью-Йорка. Другими словами, его «черный» оркестр играл только для белых. Армстронг солировал у него чуть менее года – и этого хватило, чтобы Большое Яблоко упало к ногам Луи. «Мои пластинки покупали только для того, чтобы послушать Армстронга, – вспоминал Флетчер. – Никто не знал, что такое свинг, пока не появился этот парень».

В 1925-м, однако, чета Армстронгов вернулась в Чикаго, где – опять же по совету Лил – основали квинтет Hot Fives («Горячая пятерка»), который затем разросся до септета Hot Sevens («Горячая семерка»). В этих командах в свое время поиграли такие звезды, как кларнетист Джонни Доддс, его брат барабанщик Бэби Доддс, пианист Эрл «Фата» Хайнз (в подражание Армстронгу он изобрел фортепианный «стиль трубы» – выдавая правой рукой замысловатые, словно выдуваемые духовым инструментом, пассажи) и тот же Кид Ори. Лил также вписала свою строку в биографию этих легендарных бендов: она не только виртуозно играла на фортепиано, но и сочиняла. Некоторые ее вещи, например, Hotter Than That, Two Deuces и Knee Drops, получили право называться джазовыми стандартами.

Потом Луи блистал в ансамбле Dreamland Syncopators, руководимом его предприимчивой женой, затем – в оркестрах скрипачей Эрскина Тэйта и Кэрролла Диккерсона и, наконец, в 1927-м собрал собственный состав с веселым названием Louis Armstrong And His Stompers («Луи Армстронг и его топтуны»). Записи тех лет наглядно показывают, как музыкант порывает с новоорлеанским диксилендом (чего ему не простили многие поклонники) и становится адептом чикагской школы, то есть превращает джаз из коллективной импровизации в искусство сольной игры.

В ту пору к нему прилепился псевдоним Сачмо («Большеротый»). Луи окончательно оставил корнет и «подсел» на трубу, заявив, что это должно понравиться архангелу Гавриилу. Кроме того, он все чаще стал петь скэтом, подражая звучанию своего инструмента. Именно Армстронг придумал этот вокальный трюк: еще в 1926 году, в пору «Горячей пятерки», записывая Heebie Geebies («Мурашки по коже»), Луи уронил на пол листок с текстом и, чтобы не прерывать запись, забормотал что-то невнятное. Это, однако, не помешало «Мурашкам…» стать его первым хитом: песенка разошлась фантастическим для того времени тиражом – более сорока тысяч копий.

Злобные критики сравнивали вокал Армстронга с «урчанием мусоровоза», «грохочущей коробкой передач, полной арахисового масла»… но миллионам обывателей чертовски нравился этот хриплый баритон. Во всяком случае, ребята Аль Капоне прекращали пальбу, когда Сачмо, скрестив руки на животе, с белоснежным шелковым платком между пальцами, улыбаясь такой же белой, широкой, как рояль, улыбкой, подходил к микрофону.

Дела шли неплохо: Луи зарабатывал столько, что Лил присмотрела одиннадцатикомнатный особняк на окраине Чикаго. Но, как часто бывает в творческих семьях, за материальным достатком скрывались противоречия более тонкого плана: Лил не могла смириться с тем, что ее личность затмевалась в лучах славы супруга.

Они расстались, и Луи сошелся с Альфой Смит, длинноногой красоткой, которой не было дела до всего этого джаза. Союз с ней продолжался всего четыре года. Зато следующий, четвертый, заключенный в 1942-м, стал последним и самым крепким: Люсиль Уилсон, «Мама Лю», как он ее называл, танцовщица из нью-йоркского Cotton Club, прожила с Луи в любви и согласии почти тридцать лет. Она оказалась не только хорошей женой и верной спутницей, но и образцовой хозяйкой: обустроила быт Луи, обновила его гардероб (одеваться он не умел) и готовила вкусные обеды, что он особенно ценил.

Несмотря на материальный достаток, Армстронг никогда не забывал о своем полуголодном детстве. В мемуарах, вышедших в 1954 году, он часто говорит о еде, подробным образом описывая трапезы сорокалетней давности. Даже письма, которых он настрочил тысячи, подписывал: «Ваш бобовый и рисовый»…

И еще он навсегда запомнил слова новоорлеанского вышибалы, сказанные ему, когда он уезжал на Север, к Оливеру: «Всегда имей за собой белого человека, который может положить руку тебе на плечо и сказать: “Это мой черномазый”». Быть может, этим объясняется тот факт, что в 1935-м Армстронг, напрочь лишенный деловой хватки (и потому частенько остававшийся на бобах), полностью доверился Джо Глейзеру. Джо стал не только его менеджером на долгие годы, но и другом до конца жизни. Они были совершенно разными – циничный и расчетливый Глейзер и простодушный, всегда вежливый Луи. Но кое-что их объединяло: оба выросли среди гангстеров, воров и проституток; родители одного бежали из России, спасаясь от черносотенцев; бабка и дед другого были рабами на хлопковой плантации.

В 1946 году Глейзер собрал самый знаменитый ансамбль Армстронга – секстет All Stars. Эта команда, через которую прошли такие мастера, как кларнетисты Барни Бигард и Эдмонд Холл, тромбонисты Джек Тигарден и Трамми Янг, контрабасисты Арвелл Шоу и Милт Хинтон, пианисты Джо Башкин и Эрл Хайнз, барабанщики Биг Сид Катлетт, Кози Коул и Дэнни Барселона, просуществовала без малого четверть века. По настоянию Глейзера All Stars записали пластинку Hello, Dolly!, ставшую в 1964 году бестселлером по обе стороны океана и потеснившую в чартах битловскую A Hard Day’s Night.

С All Stars Луи воочию увидел, что за удивительный мир планета Земля. Оркестр концертировал по Северной и Южной Америке, посетил Австралию и Японию, Западную и Восточную Европу, Африканский континент… Сачмо и его звезды исколесили более шестидесяти государств, при этом «одну пятую часть суши» обошли стороной.

В конце 1950-х Госдеп собирался спонсировать гастроли Армстронга в СССР, но в городе Литл-Рок, штат Арканзас, произошел инцидент: толпа перекрыла дорогу негритянским детям в школу, губернатор штата поклялся на Библии, что не допустит совместного обучения белых и черных. Луи отказался от поездки в Союз: «Там спросят, что происходит в моей стране, – и что я отвечу? У меня прекрасная жизнь в музыке. Но чувствую я себя, как любой другой негр».

Космополит до кончиков ногтей, он лишь однажды прикоснулся к русскому песенному наследию, записав в 1954 году с All Stars мгновенно ставшую хитом Otchi-Tchor-Ni-Ya. Зарифмовав «Очи черные» с Калифорнией и Каледонией, Луи перешел на скэт, едва ли понимая, о чем должна идти речь в этом жестоком романсе. Но разве слова имеют значение, когда начинает говорить труба Сачмо, а ему поддакивают, а затем гнут свое кларнет Барни Бигарда, фортепиано Билли Кайла, барабаны Кенни Джона, саксофон Бада Фримена, контрабас Арвелла Шоу и тромбон Трамми Янга?..

И кто знает, какие оригинальные прочтения песен Исаака Дунаевского (любых – от «Как много девушек хороших» до «Широка страна моя родная») мог бы подарить нам Сачмо, побывай он в Стране Советов!

Его музыкальные вкусы простирались от диксиленда до варьете, от блюза до мюзикла, от фолка до оперы, от госпела до шансона. Не жаловал только бибоп, называя его «китайской музыкой». Кстати, Майлз Дэвис сказал: «Невозможно сыграть на трубе что-нибудь, чего Луи уже не сыграл до вас».

При этом Армстронг с завидной регулярностью появлялся на киноэкране. Он снялся в тридцати шести полнометражных картинах, и даже в анкетах, в графе «профессия» указывал: актер и музыкант. Самой известной лентой с его участием стала «Хэлло, Долли!» (1969). Она и завершила его кинокарьеру.

В марте 1971 года Луи и его «звезды» в течение двух недель выступали в зале нью-йоркского отеля Waldorf Astoria, на Манхэттене. Сачмо перетрудился, и очередной инфаркт (третий или четвертый) уложил его на больничную койку. Только спустя два месяца он вернулся домой, на коляске, в свой уютный особняк на 107-й улице в районе Корона, в Квинсе, который они с «мамой Лю» обустроили еще в 1943-м.

Пятого июля он просил свой оркестр собраться для репетиции, но этого не случилось: на следующий день великий артист ушел, не дотянув одного месяца до своего семидесятилетия. Весть о его кончине облетела планету. И даже газета «Известия» поместила некролог на первой полосе.

«Я знал джаз еще до того, как он сделался мягким и податливым после слишком большого и слишком раннего успеха, – писал Армстронг в книге «Сачмо. Моя жизнь в Новом Орлеане». – Я видел, как он ходил босиком по заплеванным тротуарам, прежде чем надел ботинки. Я видел, как он начал свое путешествие в блестящей компании и много лет провел в дурном обществе… Но я говорю всем моим друзьям и всем любителям джаза: “Надеюсь, эта музыка Гавриилу понравится”».