Ключевая особенность симфонической музыки Тертеряна – погружение слушателя в бездонные глубины звука. Конечно, такого рода опыт достижим во всей своей полноте только при ситуации нахождения в концертном зале, а не дома в наушниках. Возможно, хорошо укомплектованная акустическая система и грамотная звукоизоляция от соседей помогут сгладить этот момент. При соблюдении подобных условий вновь изданные записи Второй и Третьей симфоний могут приблизить нас к объемному восприятию музыкальной космогонии Тертеряна. В каждой из них звуковые торсионные поля закручиваются по-своему.

Вторая симфония для большого симфонического оркестра, мужского голоса и смешанного хора (1972) прозвучала в исполнении Национального филармонического оркестра Армении, Каро Чаликяна и Хора Хорового общества Армении под управлением Давида Ханджяна. Музыкантам удалось главное – воссоздать атмосферу разреженного горного воздуха. Ничего лишнего: одинокий голос человека среди утесов, отражающих эхо (то ли его собственное, то ли голоса поколений древнего армянского народа). Это ощущение пронизывает и общую трехчастную форму: аскетичная вокальная монодия a cappella в народном духе, занимающая центральный раздел, окружена звучанием хора и оркестра в крайних частях. Тем самым Тертерян будто намекает, что человек (а, может, и целый народ) «среди гор ничтожно мал». При прослушивании возникает чувство бесконечно длящегося времени, того самого «вечного настоящего», феномен которого упоминал в своих лекциях философ Мераб Мамардашвили. И Тертеряну для этого нужно так мало: всего два сменяющих друг друга аккорда у «невидимых хоров» в третьей части; крещендирующие тембро-фактурные пласты оркестра с последующим истаиванием звучности; остинатные ритмы, пронизывающие всю ткань симфонии. И одновременно – как много, если учесть масштаб задействованного ансамбля.

Третья симфония для большого оркестра, дудука и зурны (1975) в исполнении Национального филармонического оркестра Армении под управлением Давида Ханджяна, с солистами Дживаном Гаспаряном и Гегамом Григоряном, продолжает линию, начатую Второй. Однако эта звуковая фреска способна с первых тактов ошеломить неподготовленного слушателя. Композитор предваряет ее ударным саундом: по его указанию, две нижние литавры, настроенные на ноту фа с четвертитоновой разницей, берутся в громком нюансе.

Если в предыдущей симфонии на передний план был выведен человеческий голос, то здесь в фокусе национальные инструменты – пронзительная зурна и обволакивающе мягкий дудук. Вся драматургия строится на контрасте и слиянии полярных начал. Вообще, «поженить» Запад с Востоком, соединив современное оркестровое письмо с аутентичными тембрами, – задача архитрудная. Тертерян блестяще решает ее в этой симфонии.

В первой части валторны вступают в диалог с зурной, солирующей в условиях нетемперированного строя. Во второй к «всхлипам» дудука (олицетворяющего «дам» – непрерывно тянущийся на одном дыхании тон) добавляются удары тамтама и тарелок. Третья взрывается неистовой пляской, набирая предельную мощь, чтобы затем оборваться в тишине.

Спонтанность этих звуковых событий, очерченных композитором, напоминает уже не величественные горные массивы Армении, а скорее «американские горки» – столь прихотливо здесь сплетаются точки, линии и зигзаги предложенных путей. Даже последние такты говорят об этом: после мощных отрывистых аккордов оркестра, «приправленных» визгливым тембром зурны, остается лишь одинокий унисон дудука. Он словно напоминает о чем‑то сокровенном, лежащем за горизонтом – там, где горы… и даже выше.

И это неслучайно. Terra с латыни – «земля». Фамилия Тертерян звучит как напоминание: каждая из его восьми симфоний – страница звуковой летописи, в которой отпечатался гул древней родной земли. К этому гулу стоит прислушаться: голоса далеких предков могут многое рассказать и о нас сегодняшних. «Имеющий уши да услышит!»

Хачатурян и Тертерян похоронены в Ереване; при этом формально они даже не земляки – первый родился под Тбилиси, второй в Баку, – хотя в СССР оба числились «армянскими советскими композиторами». Между тем трудно себе представить композиторов одной страны, одной крови и одной эпохи, чьи творческие индивидуальности были бы до такой степени несхожи и даже противоположны. Сочинения Хачатуряна тяготеют к классическим формам и несут на себе отпечаток жизнелюбия их автора при любой погоде; мироощущение Тертеряна глубоко трагично и, хотя главные его сочинения формально принадлежат к жанру симфонии, «симфонии Тертеряна» – сами по себе жанр.

Чередованием очень тихих эпизодов с очень громкими они могут напомнить сочинения Гии Канчели, хотя звуковой облик музыки Тертеряна совершенно иной; если что и объединяет этих двух мастеров, то невозможность подражать им, отсутствие у них эпигонов. У произведений Канчели, правда, немало отличных записей, тогда как музыка Тертеряна даже в удачной записи теряет очень многое. Услышать ее на концерте – редчайшая возможность: за последние годы на нашем горизонте симфонии Тертеряна исполнялись лишь в 2012 году в Москве (Пятая) и в 2014-м в Екатеринбурге (Пятая и Третья). Под управлением Лазарева они звучали еще в восьмидесятые, однако сейчас в Зале Чайковского, несомненно, были те, кто начал ходить на концерты маэстро уже в новом столетии и не знают дирижера как выдающегося интерпретатора музыки композиторов его поколения.

В первом отделении, впрочем, Лазарев предстал в более знакомой роли одного из последних – если не последнего – носителей «большого стиля» в лучшем смысле слова: программу открыли Танец, Адажио и Вакханалия из «Спартака». РНМСО уже неоднократно выступал под управлением Лазарева, и их сотрудничество можно назвать счастливым – достаточно видеть лица оркестрантов во время концерта. Коллектив в очередной раз показал свою врожденную гибкость – его участники родились существенно позже той поры, когда «большой стиль» был мейнстримом. За месяц до Лазарева они работали с Марком Минковски, дирижером с совсем другим подходом к звукоизвлечению, когда даже симфонический оркестр трактуется как камерный. Конек Лазарева – «музыкальная роскошь», мощный, полнокровный саунд, зримая образность: чувствуя, как его качает на волнах звука, слушатель видит волнообразное раскачивание и среди оркестрантов. Непоказная естественность этих движений – знак идеального контакта Лазарева и РНМСО.

Скрипичный концерт Хачатуряна появился в 1940 году, как бы символически завершая десятилетие, в которое были созданы новаторские концерты Стравинского, Берга, Прокофьева, Шёнберга, Бартока. Если каждый из них по-своему преломляет великую традицию скрипичного концерта, полемизирует с ней, то Хачатурян полностью остается в ее рамках, успешно прививая ей мелодику армянских песен и танцев. Солист Никита Борисоглебский, чью каденцию зал слушал буквально не дыша, сообразно духу времени стремился, казалось, заострить углы и извлечь из музыки максимум драматизма, но концерт Хачатуряна с его «праздничностью, жизненным пульсом» (слова Давида Ойстраха) явно сопротивлялся подобному подходу. Зато драматизма с лихвой хватило после антракта.

Сочинения нашего времени РНМСО уже исполнял и на фестивале «Другое пространство», и на концерте «Русская музыка 2.1», и не только. И все же поразительно, насколько иным предстал оркестр в Седьмой симфонии Тертеряна по сравнению с первым отделением, где все бурлило, пенилось и переливалось через край. Хотя и в одночастном полотне Тертеряна можно найти признаки симфонического цикла в четырех разделах, оно сродни каменному цветку: нечто абсолютно цельное, возникающее из материала, от которого интерпретатор отсекает лишнее. Характерная черта симфоний Тертеряна – использование народных инструментов, тембры которых производят нешуточное физическое воздействие, проникая не только в уши и в сердце, но, кажется, куда-то под кожу. Здесь это был дап (солист – Николай Шелехов), восточная разновидность тамбурина: симфония началась с грома литавр и его перестуков, не прекращавшихся почти четверть часа, – вкупе со сверхнасыщенной оркестровкой, где одних исполнителей на ударных больше десятка, это оказывало совершенно гипнотическое воздействие.

Наряду со сложными средствами выразительности, от которых несколько слушателей сбежало, Тертерян пользуется и обманчиво простыми: украшением последних минут симфонии стал диалог саксофона сопрано, звучавшего с балкона, и малого кларнета за сценой. Буквально несколько нот, но как точно они выбраны! – как и в финальном соло альта. Все закончилось звоном треугольника, доносившимся уже из-за кулис. После симфоний Тертеряна, казалось бы, бисировать невозможно, но Лазарев решил сбросить напряжение, исполнив Вальс Хачатуряна из музыки к драме «Маскарад».