Здесь может удивить имя маэстро Гатти, скорее ассоциирующееся с Вагнером, Рихардом Штраусом, Малером; но вспомним его московское выступление прошлого сезона с Пятой симфонией Шостаковича. Оказалось, эту музыку дирижер чувствует, как родную, – неудивительно, что он нашел подход и к Вайнбергу. Кремер исполнял концерт со многими дирижерами, в том числе с Владимиром Юровским в Москве, и довел свою интерпретацию до блеска. Темпы здесь медленнее, чем у большинства других скрипачей, а с контрастами Кремер работает искуснее их: когда та или иная тема повторяется, во втором проведении она всегда звучит как бы в полемике с первым.

Сходства с Шостаковичем в этой записи меньше, чем в прочих (хотя он все равно то и дело вспоминается), зато слышнее черты романтического скрипичного концерта: так, самое начало неожиданно напоминает Бруха. Сильнее трогает третья часть, где особенно заметна интонация Вайнберга, которую ни с чьей не спутаешь, а бодрый финал, как у него часто бывает, вызывает оторопь: это попытка быть «заодно с правопорядком» или фига в кармане? Трудно не вспомнить письмо Шостаковича Исааку Гликману: «Я нахожусь сейчас под большим впечатлением [от] Скрипичного концерта М. С. Вайнберга, который великолепно исполнил скрипач-­коммунист Л. Б. Коган. Это прекрасное произведение. В подлинном смысле этого слова. И скрипач-­коммунист великолепно его исполняет». В преданности Шостаковича Вайнбергу сомнений нет, но не касается ли его ирония по поводу партийности Леонида Когана и некоторых черт самой музыки?

Почти одновременно с концертом создана Соната для двух скрипок, записанная всего во второй раз, – с Кремером играет Мадара Петерсоне, концертмейстер его оркестра Kremerata Baltica. Сразу вспоминается очевидный образец – аналогичная соната Прокофьева, – но никакого сходства с нею нет, хотя на шестой минуте и слышится вдруг тема из «Огненного ангела». Соната выгодно отличается от концерта отсутствием героического пафоса, индивидуальностью интонации и драматургии: вторая часть как будто усыпляет томительной квазибарочной мелодией, чтобы незаметно подвести к подлинной трагедии, а третья вновь удивляет тем, как часто финалы сочинений Вайнберга непохожи на типичные финалы. За что среди прочего мы его и любим.