Концепция фестиваля, созданного пианисткой Варварой Мягковой, подразумевает теснейшую связь композиторов, исполнителей и слушателей. Исполнители играют только то, что им по-настоящему интересно. Композиторы имеют возможность высказать на репетициях свои «чуть-чуть», «так и оставим». Слушатели же получают уникальные авторские комментарии в преамбулах к исполнениям сочинений, а в антракте, если угодно, даже блиц-интервью с мастерами.

«Цветущий жасмин» – название столь же манкое, сколь и обманчивое. Пьеса Георгса Пелециса, давшая вечеру имя, в самом деле «ароматна», чарующе поэтична. Но в жасмине спорят сладость и горечь, цвет и прозрачность. Его аромат мгновенно меняет философскую мизансцену: мы оказываемся не просто гостями, а пленниками. В пространстве жасмина каждый, пусть на минуту, чувствует незначительность своего обыденного существования.

И на концерте, который как-то сложно сплел категории пространства, времени и художественного события, обыденность была побеждена – магией звучания, настроенностью музыкантов на умное общение с публикой, экзистенциальной сложностью вопросов, возникающих в момент исполнения и после многоточия прощального такта.

Особое ощущение – от присутствия рядом авторов музыки. Необычно оно тем, что отвечает утвердительно на наивный детский вопрос: «А разве композиторы живут сейчас?» Мы каждодневно существуем в примитивно-навязчивой какофонии, где звуки Музыки ведут себя как маргиналы. Поверить душевно, ментально, астрально, что Музыка (та самая, что впереди тебя, умнее тебя) все еще создается, очень трудно, даже если «есть такая информация».

Введением в программу, овеянную духом жасмина, прощания и бесконечности, стало Lamento для альта и струнного оркестра Олега Пайбердина. Мировую премьеру подготовили альтист Максим Новиков, оркестр «Солисты Нижнего Новгорода» (художественный руководитель – Владимир Плаксин), дирижер Алексей Лундин. В пьесе-плаче все зависело от первого вздоха альта. И он, подготовленный, предчувствованный, породил тихую драму – но не драму монолога-одиночества. Каждый голос оркестра был сочувствующим отзвуком пропетой солистом интонации. Если медитативность и драматичность в негромком ее проявлении могут существовать совместно, то, пожалуй, в Lamento они действительно оказались в одном месте, в одно время, слушались на одном дыхании.

В галерее, в обрамлении полотен… Можно ли вернее представить слушателю «Портрет рисовальщика»? Создавая «Портрет» в жанре поэмы для фортепиано и оркестра, Павел Турсунов запечатлевал скорее процесс свободного творчества: импровизации, экспромта, эскиза. Вдохновленный поэмностью Хачатуряна, Бабаджаняна, «Портрет» все же не столь концертен. Рисовальщик (поэт, музыкант) – не экстраверт, но ему важна проявленность: услышанность, увиденность, понятость. Это спроецировано и на отношения солиста (партия фортепиано – Элеонора Теплухина) с оркестром (дирижер – Максим Новиков), и на создаваемые ими совместно импульсы к диалогу с окружающими.

Жасмин расцвел в миниатюре-дуэте Георгса Пелециса для скрипки и вибрафона со струнным оркестром. Алексей Лундин, Елизавета Грунина в заботливом окружении «Солистов Нижнего Новгорода» воссоздавали сонорные красоты, которые казались нежно осязаемыми, как лепестки, и немного терпкими, как цветочный аромат. Такая синестезия – тайна композиторского текста: прозрачного, мелодичного, «фонетически», аудиально комфортного. Нечасто самая современная музыка вдохновляет на мысли о завораживающей доброте, эстетической щедрости (без сомнений в современности, новоязычности).

В этом отношении родственна только что описанному «Цветущему жасмину» Пелециса Ave Maria Андрея Зеленского. Молитва – не только обращение к Небесному Женскому (Всемилостивому) образу: это, по идее композитора, мечта о Небе, об учащении наших взглядов и помыслов Туда. В камерной молитве, исполненной Анной Хазановой (меццо-сопрано) в сопровождении Элеоноры Теплухиной (клавесин) и оркестра, мелькнули печально-прекрасные оперные блики: услышалась вдруг молящаяся Дездемона Верди.

А дальше приоткрылся космос. Екатерина Кожевникова в «Голубой планете, улетающей в бесконечность» – пьесе для струнного оркестра – создала такой подробный звукокосмопейзаж, что прозрачная крыша галереи почти превратилась в экран планетария. Фантастика это или наука, но наша планета имеет голос. Он выделяется своей чистотой среди голосов других небесных тел. Вибрации-волны, микрохроматические скольжения, глиссандо, тремоло, трели, аклассические приемы звукоизвлечения – все это звучало космично: ирреально, бесконечно удаленно. Но важнее звуковой картины было ощущение одиночества в огромном пространстве. Бездушном, безвоздушном?.. И хотя странные звуки, тайные страхи выражены в партитуре вполне конкретно и сыграны оркестром безукоризненно точно, все равно: мистический ветер одиночества шелестел по залу.

И был он подхвачен «Песнями прощания» Сергея Жукова на стихи голландского поэта-символиста Яна Хендрика Леопольда. В сочинении для женского голоса (Анна Хазанова), кларнета (Юрий Гинзбург), клавесина (Элеонора Теплухина) и струнного оркестра (дирижер – Максим Новиков) работает весь арсенал камерности: паритетность и взаимозависимость голосов, каллиграфичность партий, повышенная концентрация ментальной информации на единицу художественного времени. Но прорывался сквозь камерный дискурс симфонический накал. Возможно, сами образы исчезающей жизни и зарождающейся смерти ввели симфоничность в подтекст «Песен». Едва различимые отсветы малеровских вокальных симфоний, Четырнадцатой симфонии Шостаковича возникали в отдельные мгновения – то ли плача, то ли смеха, то ли пророчества.

Сложносочиненная программа четвертого фестивального вечера была предложена альтистом и дирижером Максимом Новиковым. Ценитель драматургических и смысловых контрастов, стилевых переключений, не просто живого, а живущего звука, он особенно предрасположен к музыке сегодняшнего дня. И очень верит в ее завтра.

Елизавета Грунина: Узнаю через музыку разные жанры и эпохи