С тех пор я ходила на все его спектакли. Это были как в прямом смысле «новые оперы», по крайней мере, для нас («Гамлет» Тома, «Валли» Каталани, «Двое Фоскари» Верди, «Первая любовь» Головина), так и хорошо известные названия, но в его собственной, особой редакции («Руслан и Людмила», «Травиата», «Евгений Онегин», «Сельская честь» и не только). Были и специальные проекты – например, «Мефисто-театр» Игоря Стравинского («История солдата» и «Мавра») или «О Моцарт! Моцарт…» (опера «Моцарт и Сальери» Римского-Корсакова в сочетании с Реквиемом Моцарта).

Евгений Владимирович часто приходил к нам на радио, общался открыто, искренне, любил зайти вместе в буфет, поговорить за чашкой кофе. Спрашивал, что бы еще хотелось увидеть/услышать. Я всегда просила чего-то новенького, но он был увлечен своей версией «Онегина», которого слышал как трагедию, вот почему и завершил оперу не привычной фразой главного героя «Позор!.. Тоска!.. О жалкий жребий мой», а словами «О смерть, иду искать тебя!», как было в первоначальном варианте партитуры Чайковского. После премьеры в 1996 году, которая, кстати, состоялась на сцене бывшего кинотеатра «Зенит» на Таганке, где тогда работала Новая Опера, я зашла в кабинет к Евгению Владимировичу, чтобы поздравить. Но не тут-то было. Он сидел мрачнее тучи: «Разве вы не понимаете, что все плохо, фагот сыграл не ту ноту…» Возражения, что все было прекрасно, что никто, кроме него, не заметил, что опера имела оглушительный успех, не принимались. А потом разговор перешел на начавшееся строительство нового здания Новой Оперы в саду «Эрмитаж», которое вскоре (в 1997-м) было открыто. «Вы только представьте, чем я сейчас занимаюсь! Унитазами! Это невыносимо, но я вынужден, потому что знаю: вот меня не будет, а театр останется. Останется людям».

Мы, несколько журналистов «Иновещания», его обожали, но про себя я звала маэстро «комком нервов», потому что он, действительно, был как оголенный нерв: такой вот гениальный перфекционист, не терпящий ни малейшего огреха, ни малейшей шероховатости. Он считал, что театр начинается с ямы, с оркестра, что это и есть фундамент, основа оперного дома, ведь «солистов можно пригласить». И он приглашал, да каких! Один из его важнейших спектаклей – «Риголетто» с Дмитрием Хворостовским, совместный проект Новой Оперы и финского фестиваля в Савонлинне (2000, режиссер – Ральф Лянгбака). Арию «Куртизаны, исчадье порока» в их с Дмитрием Александровичем совместном исполнении невозможно забыть: оркестр и солист по очереди будто отчаянно «выкрикивали» до боли знакомые фразы, вырываясь друг из-под друга «языками пламени», в крайнем исступлении, находясь словно в состоянии аффекта, на пределе возможного. Это был шок. Они играли драму Риголетто как личную трагедию. Скажу честно: я редко плачу в театре, но тогда – плакала.

Оркестр буквально боготворил Евгения Владимировича, в 1990-е это был один из лучших коллективов в стране (как и великолепный театральный хор, которым руководила жена Колобова Наталья Попович). Но вот нюанс: когда он за пультом, то это действительно был оркестр высочайшего уровня, но стоит встать кому-то другому, как он превращался в гораздо более обычный коллектив. Что он с ними делал, не могли ответить даже сами оркестранты, но что-то делал. Помню такой случай: на гала-концерте, кажется, к десятилетию театра, дирижировал не он, и все шло вполне прилично, но не более того. И вдруг зазвучала музыка с совершенно другой энергетикой, все в зале заискрилось, и я еще подумала: «Евгений Владимирович, что ли, встал за пульт?» Привстала, посмотрела в яму и ахнула: да, он, сыграл всего несколько тактов и изменил ход концерта. Это был, конечно, маг и волшебник. Ужасная трагедия, что он так рано ушел, потому что Евгений Владимирович опровергает пословицу, что «незаменимых людей нет». Он незаменим по сей день.