ВР Какой величины был бы струнный оркестр, составленный из ваших инструментов?

ГЯ Собрал бы свыше ста музыкантов. Только виолончелей было бы около шестидесяти. Мало, конечно, потому что Ростропович, помнится, в оркестр пригласил сто виолончелистов. Я считаю себя очень счастливым человеком, потому что в моей мастерской нет ни одного инструмента, ждущего музыканта. Я всегда работаю под конкретный заказ. А каждый инструмент – отдельная история. Это как своего рода кассета, записывающая тот самый момент жизни, который я проживаю в работе, как «черный ящик», самописец.

ВР К сожалению, в 2020 году случилась невосполнимая утрата, и Александр Бузлов уже никогда не сыграет в таком оркестре…

ГЯ Да, смерть Саши для меня большая личная трагедия. Он был не только прекрасным виолончелистом, игравшим и понимавшим тонкости моего инструмента. Он стал моим близким другом, с которым всегда было радостно встречаться, увлекательно обсуждать новости, книги, фильмы. Бывали моменты, когда Бузлов жил у меня дома и был мне просто как родной брат.

ВР Помогает ли работе личное общение с музыкантом?

ГЯ Да, очень. У нас было очень классное трио – я, Саша Рамм и Саша Бузлов. Они друг друга очень дополняли. По моей коже ходили мурашки, потому что, когда начинали беседовать о музыке два Александра, я чувствовал себя в раю. У каждого свой мир, и когда соединялись вместе, просто нужно было слушать. Саша Бузлов для меня – космос. Он много знал и щедро делился своими знаниями с друзьями, серьезно увлекался изучением человеческого мозга, законами восприятия и мироздания. Для меня он до сих пор живой. Саша говорил: «Представляешь, интернет. Мы же живем в нейросети… Тебя можно оцифровать, и ты можешь перейти в систему». Он сейчас и живет «в системе» – в YouTube, в Интернете, словно на своей новой планете. Он в это верил. И пусть физически его нет, но духовно он с нами. И, слава богу, что технологии позволили его увековечить. К счастью, есть записи в архиве Московской филармонии, CD…

ВР Почему в струнных инструментах вы предпочтение отдаете виолончели?

ГЯ Считаю, что мне в моей профессии очень сильно посчастливилось. Во-первых, моя мама – виолончелистка Ольга Дубенская. Это причина, по которой я начал заниматься на инструменте с детских лет. Когда родители поехали работать в Сирию, мама там преподавала в Дамаске в музыкальной школе, а я, будучи подростком, ей ассистировал. Во-вторых, я прожил полноценную жизнь виолончелиста – музыканта, работавшего в оркестре, игравшего камерные концерты и разъезжавшего по всему миру. При этом уже в те времена для меня скрипичное дело было возможностью прятаться в параллельном мире, уходить от реальности. А потом увлечение превратилось в основную работу, от которой я тоже иногда убегаю, – в ювелирный мир, другие разные дела.

ВР Среди них было и сотрудничество с Даниэлем Баренбоймом?

ГЯ Я очень люблю такие интересные системные музыкальные проекты. Когда работал в Кремоне, я был директором фонда Maestro Cremona (Maestro – это аббревиатура Music Appreciation for Enhancement & Support of Talent Resources Organization). Великий Баренбойм тогда работал над проектом «Западно-­восточный диван»/West-­Eastern Divan, где он собрал музыкантов из арабских стран и из Израиля. Я делал такой же проект, в котором старался объединить мастеров и студентов из разных стран. Мы им оплачивали работу, и они под моим руководством делали инструменты. Потом мы эти инструменты дарили в фонд Баренбойма. Это была очень плодотворная работа.

ВР Вы следите за жизнью своих инструментов? Меняются они в руках исполнителей?

ГЯ Я бы сказал, что это как обувь. Одна и та же обувь на каждой ноге по-другому разнашивается. Это нормально, но есть мой «отпечаток пальца», который присутствует во всех моих инструментах, и я их могу узнать. И все сильнее и сильнее верю, что есть некая сила, которой музыкант заряжает инструмент своей энергетикой и эмоциями. Научного объяснения этому нет, но мои годы практики меня убедили, что не все можно объяснить. Думаю, что и не нужно.

ВР Посчитано, что Страдивари в год изготавливал по двадцать пять скрипок…

ГЯ …не стоит забывать, что он не один работал, а ему в семейной мастерской помогали и сыновья. Я работаю один, и это сложный процесс, медленный.

ВР В этом году в Кремоне будет конкурс скрипичных мастеров. Вы будете участвовать?

ГЯ Нет. Я уже давно не участвую в конкурсах скрипичных мастеров, нет такой цели. Для меня самый лучший конкурс – когда на моих инструментах играют конкурсанты и радуют публику.

ВР Ваши инструменты могут участвовать и в конкурсах ювелиров или геральдики. Не мешают все дополнительные украшения звуку?

ГЯ Не могу сказать, что я авангардист или сюрреалист, но делать то, что никто не может делать, мне нравится. Я рисую разные гербы, украшаю колки. Например, ювелиры не могут это сделать, потому что у нас разная техника и инструмент не будет звучать. Я же с колками работаю и как ювелир, и как мастер. Но я не первый в мире начал работать над внешним декором инструментов. В основном этим занимался Амати и французские мастера. А теперь я ищу свои гербы, нахожу тематику в любимых городах, островах и людях. Сейчас я делаю виолончель, которую посвящаю памяти друга нашей семьи Николая Даниловича Васильева. Он отец нынешнего ректора Петербургской консерватории Алексея Васильева. На инструменте будет герб Зубовых и колки с деталями герба. Граф Зубов для российской музыкальной истории важный человек. Он собрал огромную нотную библиотеку и в 1912 году основал первый в России институт истории искусств.

ВР В процессе работы над инструментом важнее интуиция или точные математические расчеты, знания физики и химии? Сделать струнный инструмент – творчество или наука?

ГЯ Профессию я постигал в Кремоне, у ведущих мастеров мира. Но главный мой учитель – Владимир Александрович Китов, талантливый, многогранный, уникальный петербуржец. Он работал в русском флоте, капитан первого ранга, изобретал антенны и акустические приборы. И он же за изготовление музыкальных инструментов стал лауреатом Конкурса Чайковского 1990 года. Его японцы так и не смогли уговорить, чтобы он поехал работать в фирме Yamaha. Он меня научил и ювелирному делу, и делился своими акустическими разработками. Ведь хороший звук – это вообще отдельное дело. О его бесценных уроках я всегда вспоминаю с огромной благодарностью.

ВР Считается, что скрипичных дел мастера выполняют особую миссию. Ведь именно они помогают музыканту обрести свой голос.

ГЯ Для большинства мастеров это ремесло. Рынок сейчас жестокий и капризный. Дилеры оптом скупают огромное количество инструментов. И такие заказы способны выполнять только артели. Но качество страдает. Не всем мастерам удается работать с музыкантами напрямую. Когда я жил в Кремоне, там было около 400 мастеров – официальных и неофициальных. А ведь в Кремоне нет ни одного оркестра. Музыкантов нет, но конкуренция дикая, покупатели приезжают со всего мира.

Сейчас я живу в Берлине, где десятки оркестров и очень много музыкантов, две консерватории, куча музыкальных школ, а мастеров, по-моему, около двадцати. Работы на всех хватает. Я же не фабрика, я одиночка. Если делаю дюжину инструментов в год, то почти не сплю.

ВР И как же восстанавливаетесь?

ГЯ В летний период времени я беру паузу и отправляюсь на яхте в море. Там я заряжаюсь новой энергией и обдумываю, что буду делать в течение года. Большую эмоциональную подпитку получаю, общаясь и с нашими ведущими артистами – Валерием Гергиевым, Денисом Мацуевым, Борисом Андриановым. Я не раз лично видел, как российская публика горячо воспринимает их уникальные фестивали. Невозможно переоценить их вклад в сохранение и развитие в России академической музыкальной культуры.

Слева: Украшение колка подсказал вензель Великого князя Алексея Александровича
на парадной ограде Санкт-Петербургского Дома музыки.
Справа: Спинка скрипки — на копии скрипки из квартета графа Шереметева
его герб Deus conservat omnia / «Бог сохраняет все»

ВР Есть ли для вас лично идеальная скрипка, идеальная виолончель?

ГЯ Я со звуком плюс-минус разобрался. Мне Кремона еще помогла и в том, что там перепробовал огромное количество виолончелей моих коллег. И учился на чужих ошибках. Было очень важно для меня понять, где в процессе работы совершена ошибка.

Идеальный для меня инструмент появился не сразу. Поначалу я думал, что им станет виолончель Монтаньяна, на которой играет Йо-­Йо Ма. Мне повезло позаниматься с ним. Он даже вставил в документальный фильм о себе этот эпизод. Мне тогда было девятнадцать лет. Помню, как я взял его виолончель и «переспал» с ней в буквальном смысле два дня, потому что попросил: «Могу ли я снять копию, размер и так далее?». Он сказал, что нет проблем, – и уехал на два дня. Виолончель стоила около трех миллионов долларов. Я даже не мог выйти из комнаты, боялся, что ее украдут. К виолончели у меня были вопросы, но я их очень быстро разгадал. И сделал только одну копию этого инструмента. Мой идеал – это первая виолончель Антонио Страдивари Gore-­Booth 1710 года, некогда принадлежавшая Ротшильдам. Я на ней поиграл и влюбился. Мне разрешили снять лекала с инструмента, и сейчас на его копии играет Александр Рамм. Такой же прекрасный инструмент Страдивари, сделанный в 1711 году. И на нем играет Сергей Павлович Ролдугин. А эталон среди скрипок – работа выдающегося мастера Кремоны Александра Крылова. На этом инструменте играет его сын – Сергей Крылов, художественный руководитель Камерного оркестра Литвы.

ВР Одинаковые «деревяшки», из которых склеивается ­что-то красивое, а звучат по-разному. Почему?

ГЯ «Деревяшки» никогда не бывают одинаковые. Это как отпечатки пальцев. У каждой моей виолончели есть свое оригинальное имя и собственный декор.

ВР Задам и вопрос на модную тему. Женщин-­дирижеров в академической музыке уже приветствуют наравне с мужчинами. Есть ли женщины – мастера скрипичных дел?

ГЯ Конечно, есть. В той же Кремоне работают много девушек из разных стран. Я, например, восхищаюсь творчеством моей коллеги Марии Стрельниковой, которая обучалась работе с деревом в Москве, в художественной академии.

ВР Как тут не вспомнить живопись. Виолончель чаще, чем скрипка, вдохновляла и многих художников.

ГЯ Шагал писал виолончелиста, Модильяни, Пикассо. Вы знаете, что Пикассо дружил с Ростроповичем. Была такая интересная байка, похожа и на правду. После застолья с Пикассо маэстро подарил ему уникальный смычок, а тот ему картину. А на следующий день, уже на свежую голову, позвонил Пикассо и сказал: «Слушай, я у тебя оставил смычок. Ты меня извини, он стоит очень дорого». А тот ответил: «Да, но моя картина скоро будет стоить в сто раз больше». Для живописи, на мой взгляд, скрипка очень маленькая и потому акцент на картине всегда на фигуре музыканта. А виолончель, ­все-таки, похожа на человеческое тело. У нее красивые и вдохновляющие формы.

ВР Последняя картина Сальвадора Дали так и называется: «Ласточкин хвост и виолончель». Но ­почему-то художник считал, что виолончель – инструмент для трагической музыки.

ГЯ Дали написал около двадцати картин с виолончелью. Это все 1983 год. Он тогда переживал смерти своего ближайшего друга и своей музы Галы. Дали очень любил виолончель, и его сиделка ему играла. Голос виолончели – это голос человека. Это может быть женщина, и потому тембр более спокойный, более уравновешенный, мудрый и так далее. Но я бы не стал ассоциировать инструмент с трагедией. В фильмах виолончель часто звучит и в эпизодах любви.