Все номера по-разному отвечали на вопрос о том, как же нужно взаимодействовать с прежде неизвестным материалом. Многие имена композиторов мало знакомы широкой публике, поэтому путеводной нитью часто оставалось лишь название, позволявшее предугадать характер музыки, но даже его бывало недостаточно. Так, слово Novelette не обязано отсылать к нарративности и Роберту Шуману только из-за шлейфа ассоциаций. В одноименной пьесе Ашота Зограбяна, выросшей из печальной терции скрипки и альта, угадывалось национальное начало – в мелосе, в ритме, в остраненном звучании фортепианного квартета. И все равно в музыке можно было услышать шумановскую экспрессию напополам с меланхолией, особенно в партии виолончели, которая вела свою линию повествования как авторский голос среди персонажей. Другой важный пласт в этой пьесе – колокольные аккорды фортепиано, трижды напомнившие о себе загадочными многоточиями.

Естественная реакция на неизвестное, встреченное по ту сторону привычного, – поиск знакомого, попытка вернуться в зону комфорта хотя бы в своей голове. Подобным же образом пьеса Festiva Наталии Соломонофф (Аргентина) своим заголовком настраивала на карнавально-праздничный лад. По словам Федора Софронова, в произведении воссоздавалась атмосфера ритуала за счет тембров флейт и перкуссии, в то время как виолончель отвечала за личностное начало. Краткие звуковые эпизоды, разреженные паузами, словно были элементами неназванной мистерии, по-хирургически разобранной на части и вновь собранной. Музыка была и хрупкой, как легкий выдох флейтистки, и оглушающей низким гулом гонга.

Еще одной игрой в ассоциации стала мировая премьера пьесы Юрия Каспарова «Койсан», прозвучавшая уже во втором отделении. Койсанские языки, распространенные на юге Африки, отличаются кликсами – щелкающими согласными, которые для европейского уха кажутся скорее птичьими, чем человеческими. Возможно, именно поэтому для воплощения замысла идеально подошла альтовая флейта – инструмент с глубоким, богатым обертонами тембром и вместе с тем способный на артикуляционные эксперименты. Флейта в руках Марины Рубинштейн отстукивала дробные ритмы, свистела, ворковала, гудела мультифониками – очевидно, что это было не всего лишь подражание загадочным фонемам, а изобретение нового языка со своим синтаксисом. Не осторожные шаги по границе ойкумены, а смелый выход вовне.

Идея магии творения была также и в пьесе азербайджанского композитора Айаза Гамбарли Quinta Essentia. Квинтэссенция – она же эфир – по средневековым представлениям тончайшая материя, сочетающая в себе остальные четыре элемента. Неслучаен и состав ансамбля – как в «Лунном Пьеро» Шёнберга: флейта, кларнет, скрипка, виолончель и фортепиано, тембры которых причудливо искажались в алхимических соединениях. Невозможно было предугадать, как поведут себя инструменты-«реагенты» в новых пропорциях и условиях, когда же разрозненные стихии сольются в долгожданный эфир.

Кроме увлекательного наблюдения за первоэлементами, на концерте можно было заглянуть и внутрь себя – «Внутрь колодца», как переводится название пьесы Таис Монтанари (Бразилия). Несмотря на ослепляющий звуковой облик – струнный квартет и арфа в своей ударной, отнюдь не хрупкой ипостаси, – посыл произведения лежит не на яркой поверхности. В его основу положены «Стихи к мужчинам нашего времени» бразильской поэтессы Хильды Хилст, обличающей грубость и склонность к разрушению власть имущих людей. В флажолетах и глиссандо струнных, в звенящем скрежете у арфовых колков слышались справедливая ярость и отчаянный поиск гармонии, мелькнувшей под занавес робким мажором.

Концерт не стал бы настоящим исследованием terra incognita без тембровых редкостей, поэтому самыми долгожданными номерами стали пьесы с участием специального гостя – Ильяса Камала, композитора, дирижера и исполнителя на кыл-кубызе. Этот древний струнный инструмент может звучать для неискушенного европейского слуха как что-то обобщенно-восточное, отсылающее только к стороне света, но для многих народов – в том числе казахов, башкир, татар – он неразрывно связан с историей и национальным самосознанием. Поэтому в произведениях Азамата Хасаншина (Уфа) и Лилии Исхаковой (Казань) особенно остро ощущался вопрос поиска своих истоков внутри всей музыкальной культуры. Так, в пьесе Хасаншина Dynja Tany («Утро мира») тембр кыл-кубыза выступил в роли символа Башкирии и стал катализатором развернувшегося космогонического мифа. Его сопровождал ансамбль, практически камерный оркестр, пребывающий в своем измерении, более европеизированном. Стихия кыл-кубыза иная – протяженные, словно не знающие метризованного времени звуки-струны, на которые оркестровые эпизоды нанизывались как бусины неправильной формы.

Решающим размышлением о концах и краях стала пьеса Лилии Исхаковой «На границе Ойкумены», написанная специально для этого фестиваля. На предваряющей концерт творческой встрече Лилия рассказала, что для нее этот опыт сложился как попытка отыскать себя, свой голос среди бескрайних возможностей композиторских техник, открытых в прошлом веке и продолжающих расширяться. Это не столько «музыка о музыке», сколько глубокая интроспекция, диалог с самим собой и самовопрошание – что есть за пределами обитаемой Вселенной? Что будет по ту сторону привычной музыки – все она же или же что-то принципиально новое? Ответ будет где-то между: по мнению композитора, опираться на национальные истоки в новой музыке все так же возможно, как и во времена расцвета неофольклоризма. В самой пьесе – широко развернутой, многослойной – стержнем была татарская пентатоника, распетая и у кыл-кубыза, и у инструментов ансамбля. Ощущались также сопротивление и тревога потерять почву под ногами – куда на сей раз приведут шаги за пределы ойкумены? Вектор трудно было определить точно, только наверняка – вперед.

В концертный вечер часто звучала мысль о том, что уже нет на Земле ни одного неисхоженного места, ни одного неизвестного клочка (и у Федора Софронова, и у Юрия Каспарова на творческой встрече), но, несмотря на это, музыкальная ойкумена стала для слушателей шире.

Вокруг света за 120 минут

В последние годы наблюдается настоящий бум в сфере исполнительства современной музыки. Появились такие успешные проекты, как Opensound Orchestra, ансамбль Reheard, готовят одну программу за другой заслуженные Студия новой музыки и МАСМ… Однако с симфоническими оркестрами, сфокусированными именно на новом репертуаре, по-прежнему дефицит.

Первое же столичное выступление оркестра, организованное Заппаровым (а привезти в столицу 62 человека –  не шутка), показало, что, несмотря на юность многих исполнителей, его уровень без преувеличений достойный, и главное – это уже единый организм: сыгранный, сбалансированный, обладающий своим индивидуальным «голосом». В своем вступительном слове председатель Союза композиторов Республики Татарстан, председатель правления Союза композиторов РФ Рашид Калимуллин заявил:

«Сначала я хотел сказать: “Друзья, слушайте оркестр снисходительно”, а потом подумал, зачем? Это настоящий коллектив, слушайте так, как того требует музыка».

В справедливости этой рекомендации можно было убедиться почти сразу. Исполняя стремительную красочную увертюру «Сабантуй» основателя татарской академической традиции Назиба Жиганова, коллектив продемонстрировал слаженность, точность звучания и вместе с тем эмоциональность, открытость подачи. Звук не был робким; напротив, сразу захватывал, покорял своей энергией.

Прозвучал и фрагмент из другого классического татарского произведения – балета «Шурале» Фарида Яруллина. И опять нельзя было не отметить драйв, присущий оркестру. Даже музыку, появившуюся восемьдесят лет назад, исполнители играли как только что созданную и выражающую наши сегодняшние чувства.

Впрочем, первой кульминацией вечера стало сочинение ныне живущего автора. Концерт для скрипки с оркестром уже упомянутого Рашида Калимуллина звучал на российских и зарубежных сценах неоднократно, в том числе, разумеется, и в Москве. Но каждый солист наполняет этот опус своей индивидуальностью, и данное исполнение не исключение. Скрипач Станислав Малышев, с одной стороны, продемонстрировал высочайший эмоциональный накал и экспрессивность, а с другой – местами (например, в начале) в его игре мелькали чуть ли не отголоски минимализма. Здесь стоит вспомнить, что со своим Opensound Orchestra Малышев как раз нередко исполняет американских и европейских минималистов. В случае с концертом Калимуллина эта грань его интерпретации оказалась не менее убедительной. Но и оркестр не спасовал перед яркой и многогранной партитурой. И пусть у Малышева опыт куда больше, чем у коллектива в целом, этот диалог был вполне на равных.

К слову, вечер стал не только панорамой жанров и стилей, в которых работают татарские композиторы, но и парадом прекрасных солистов – тоже преимущественно из поволжской республики. Певица Илюза Валиуллова очаровала красотой тембра в «Песне Галии» из спектакля «…отосланные письма» Миляуши Хайруллиной, трубач Роман Мударисов выбил слезу ностальгической интонацией в «Посвящении» Эльмира Низамова, а Ильяс Камал увлек экзотическим звуком тюркского струнного инструмента кыл кубыза, исполнив солирующую партию в собственном опусе «Танец (Бию)».

«Первой среди равных» оказалась звезда Большого театра Гузель Шарипова: на сцену она выходила дважды, причем второй раз – неожиданно для всех. Вокализ Рашида Калимуллина «Вознесение» для голоса и оркестра в программе заявлен не был, композитор создал его совсем незадолго до мероприятия в качестве отклика на трагические события в «Крокус Сити Холле». Перед исполнением ведущая вечера Татьяна Иванова попросила зрителей зажечь фонарики на смартфонах: так во время звучания возвышенной, будто устремленной в небеса мелодии зал заполнился импровизированными «свечами».

«Вознесение» прозвучит и на грядущем концерте Рашида Калимуллина в Большом зале консерватории, который состоится 6 мая, в день рождения композитора. Там исполнение будет, по-видимому, еще более впечатляющим, поскольку к оркестру и солистке Анне Аглатовой присоединится орган.

В Малом зале «Зарядья» органа не было. Но это компенсировалось камерностью обстановки и ощущением, что все – и исполнители, и зрители – были объединены общим настроением светлой печали.

Завершить же весь концерт организаторы решили не тихой скорбью, но демонстрацией силы духа: величественными «Симфоническими фресками» Калимуллина. В оригинальной версии этой красочной масштабной партитуры три части, но специально для данного события композитор подготовил одночастный вариант, куда более динамичный, но при этом невероятно насыщенный контрастными образами и сменами настроений.

Заметим, и Калимуллин, и Гулишамбарова изрядно рисковали. Во-первых, «Симфонические фрески» – настоящее испытание для оркестра, даже не столь юного: множество красот произведения надо показать максимально выразительно, рельефно, при этом не развалив форму и сохранив драматургическую цельность. А во-вторых, в программе вечера сочинению предшествовало более чем полтора часа разнообразной музыки (причем без антракта), так что внимание зрителей неизбежно ослабло. Но коллектив выдержал испытание с честью, вложив в игру столько увлеченности, страсти и любви, что даже подуставшая публика воспряла – и после финального аккорда еще долго не расходилась, благодаря исполнителей и автора овациями.