ОР Где вы сейчас живете?

ЛМ В Париже, в Греции, в Риме. Но больше в аэропортах, в самолетах.

ОР Вы сын великого отца, хореографа Леонида Мясина. Он ведь наверняка повлиял на ваше решение идти в балет. Как именно?

ЛМ Просто я, можно сказать, родился на сцене, так что решение возникло само собой, гены помогли. Мне было легко танцевать, ведь у меня была естественная техника – дар, который мне был дан с рождения.

ОР Каким вы вспоминаете отца?

ЛМ Очень строгим. Вообще, он не был отцом в привычном смысле слова. Это был человек, который осознавал свою миссию, для которого творчество было религией, как, впрочем, и для всей нашей семьи.

Папы дома никогда не было, воспитывала меня мама. Она тоже была строга: мы, дети, должны были, помимо учебы в школе, заниматься музыкой, танцем, драматическим театром. Я учился в Париже, закончил там университет как филолог. Ну а дальше продолжал учиться − у жизни и у тех невероятных людей, с кем работал: Бежара, Баланчина, Роббинса. Как профессионал я «отделился» от отца очень рано. В восемнадцать лет создал свою компанию и разъезжал с ней по Европе, показывал свои работы. Я пошел по совершенно другой дороге, избрал более интеллектуальное направление, что ли. Но его хореографию я обожаю и до сих пор ставлю ее по всему миру.

ОР Когда вы встречались с людьми, они первым делом, наверное, говорили: «А, это сын того самого Мясина?»

ЛМ Да, конечно, это всегда первый вопрос, на который неизменно следовал мой ответ: «Да, и я очень люблю его хореографию».

ОР Вы считаете, фамилия вам помогла?

ЛМ Помогла, конечно, хотя и не в материальном, не в буквальном смысле слова. Все равно всего пришлось добиваться самому.

ОР А почему вы взяли псевдоним Лорка? Вы же на самом деле Леонид?

ЛМ Да, Леонид Леонидович, или по-домашнему − Лёня, Лёка, Лёля…

ОР И Лёнчик?

ЛМ Да, и так мама называла. Но, понимаете, все время возникала путаница: Леонид тут, Леонид там. А я был молодым артистом, это было неудобно. Так и возник Лорка…

ОР В честь того самого знаменитого испанского поэта Федерико Гарсиа Лорки?

ЛМ Да, друга моего отца.

ОР Любопытная история. Ну а чем вас зацепил «Грек Зорба»?

ЛМ Думаю, что и у папы, и у меня всегда была глубокая связь с народом. Мы считали, что все идет от народа, а не от элиты. И эта греческая история раскрывает именно народный характер, это такой эпос, если хотите. К тому же я был хорошо знаком с Микисом Теодоракисом, обожал его музыку. А книгу Казандзакиса «Жизнь и приключения Алексиса Зорбы» (в английском варианте − «Грек Зорба») я прочитал, когда мне было лет пятнадцать, и она мне запомнилась. Но, конечно, мысль о балете возникла много позже: я поставил его, когда мне было сорок четыре года. В этой работе соединились опыт, знания, умения, а кроме того, я подружился с Владимиром Васильевым и спектакль поставил на него. Тогда в моей жизни случился потрясающий взлет, я буквально не мог остановиться, все удавалось – в творчестве, в жизни, в любви. Бил фонтан идей, желаний.

ОР А как вы познакомились с Теодоракисом?

ЛМ Он приходил к нам домой, в Париже, они с папой тогда делали фильм Honeymoon («Медовый месяц», 1959, с участием Леонида Мясина, частично основанный на балете «Любовь-волшебница» Мануэля де Фальи. – О.Р.).

ОР Фильм знаменит еще «Песней медового месяца» Микиса Теодоракиса, которая стала настолько популярной, что ее впоследствии пели даже «Битлз».

ЛМ Да. Мне в то время было 14-15 лет. И вот пришел очень красивый человек огромного, двухметрового роста. Помню, я на гитаре играл, он подошел ко мне и сказал: «Аккорды так не берутся»… Сам Теодоракис хорошо играл на гитаре. Так завязалась моя с ним дружба. Впоследствии мы лет двадцать колесили по всей Франции, давали концерты: я танцевал, он выступал со своим оркестром… Потом прошло еще лет десять, прежде чем я позвонил ему с идеей поставить «Грека Зорбу».

ОР А почему вдруг «Зорба»? Вы посмотрели знаменитый фильм 1964 года?

ЛМ Я, конечно, смотрел фильм, но он на меня не очень-то повлиял, потому что из него балет не сделать. Единственный эпизод, который меня там вдохновил, – это финал с его жизнеутверждающим танцем и – шире − темой дружбы, но до него еще надо дойти. Иными словами, нужно было написать либретто, задача непростая, но я взялся за нее сам. Далее я собрал музыку, созданную Теодоракисом в 1960-е годы, в том числе те произведения, что были в черновиках, и принес ему сделанный мной «сборник». «Вот твоя музыка – сделаешь мне из нее симфоническо-хоровую партитуру?» Микис согласился. Мы подписали контракт и – «поехали». Так родился наш балет.

ОР Вы говорите на нескольких языках − французском, английском, итальянском, испанском, немного на греческом и, хотя всю жизнь живете за границей, прекрасно владеете русским. А что для вас русский язык, русская культура?

ЛМ Это огромная тема. Когда ребенок слышит русскую речь сызмала, в семье, где все говорят по-русски, празднуют русские праздники… Когда он потом идет в православную, русскую церковь… Скажите, как может такой человек превратиться в грека, француза, американца? Конечно же, я русский человек. Вот сейчас меня впервые пригласили в Россию с моим балетом – для меня это огромное событие. Да, я приезжал в Большой театр двадцать лет назад, но ставил тогда балеты папы. И вот первый раз – со своим «Греком Зорбой», которого я поставил уже в 27 странах и теперь, наконец-то, на родине. Для меня это приглашение Татарского театра оперы и балета – большой подарок.

ОР Какие впечатления у вас от России, от Казани?

ЛМ Казань, конечно, прекрасный город. Но для меня самое главное впечатление: когда я иду по улице – всюду слышу русскую речь. Это очень сильное чувство.

Музыку для спектакля написал Микис Теодоракис. То есть изначально он сочинил мелодию сиртаки для одноименного фильма 1964 года (копродукция США, Греции и Великобритании, режиссер Михалис Какояннис, три «Оскара»), а затем уже ему была заказана партитура балета. В том фильме, основанном на романе Никоса Казандзакиса и, как водится, оставившем от него полтора сюжетных хода, родился сиртаки как миф и как национальный танец. Термин «сиртос» относится к целой группе критских танцев; в романе Зорба «плясал, взвизгивая и ударяя своими загрубевшими стопами о берег», но Энтони Куинн, исполнявший в фильме заглавную роль, сломал ногу и ударять ею ни обо что не мог. Он придумал скользящее и покачивающееся движение под мелодию Теодоракиса (ту самую, что теперь ассоциируется со словом «сиртаки»), и теперь весь мир считает, что это греческое наследие. Занятно, что так «продают» сиртаки туристам и греки. В спектакле именно эта мелодия использована в финале, когда герои уже пережили все беды, воспряли духом и дружно танцуют всей деревней – и хорошие и плохие, и добрые и злые.

До того двухактный балет выстроен на диалоге хоров (мужского и женского) и оркестра (за пультом Андрей Аниханов, без видимого усилия управляющий огромным музыкальным потоком и при этом не забывающий о темпах, необходимых для танцев). Художник Виктор Герасименко создал условное пространство, напоминающее сразу и о месте первой постановки балета (воспроизведены фрагменты Арены ди Верона – арки и часть амфитеатра), и о том, что дело происходит все же в Греции (на амфитеатр водружены гигантские кариатиды). На ступенях амфитеатра стоит хор, внизу происходит все действие – никаких дополнительных примет деревни нет, свободная площадка для танца. Хор (на греческом языке) комментирует, сопереживает, констатирует факты; во время двух важнейших монологов балета двум балеринам отвечают в музыке певицы. «Голосом» молодой вдовы Марины становится Алина Шарипжанова, француженку мадам  Ортанс «озвучивает» Эльмира Калимуллина.

Две женщины – счастье и несчастье главных героев-мужчин. Пожилой грек Зорба (роль которого в первый вечер получил премьер Большого Игорь Цвирко, во второй – казанский премьер Михаил Тимаев; первый был более веселым и даже авантюрным Зорбой, второй – более суровым; обоим до возраста героя романа еще танцевать и танцевать) влюбляется в трогательную француженку с имиджем постаревшей певички кабаре. Молодой американец Джон (сначала Вагнер Карвальо, во второй день – Салават Булатов), которого Зорба опекает на Крите, теряет голову от Марины (Кристина Андреева, затем – Аманда Гомес). Им обоим отвечают взаимностью – что дарит балету нежнейший дуэт молодой пары и немножко нелепый (Зорба не умеет «красиво ухаживать»), но до невозможности искренний диалог грека и мадам Ортанс (Александра Елагина, затем – Лада Старкова). Счастье обеих пар будет недолгим: против Марины восстанет родная деревня. Возмущение женщин умело подогрел местный житель Манолиос (Наиль Салеев, затем Антон Полодюк) – он давно ухаживал за молодой вдовой, но все время получал отказ. Теперь с его подачи в деревне зреет гнев на Марину, «закрутившую» с американцем, – и заканчивается все тем, что женщину просто забивают камнями (в руках у кордебалета ничего нет, но жесты стопроцентно узнаваемы, и три сжимающихся круга вокруг несчастной – мужской, женский, смешанный – обозначают единство деревни в ее праведном негодовании). Зорбе тоже не получить долгого счастья: мадам Ортанс больна чахоткой и угасает на глазах, просто истаивая в руках любимого, исчезая в полумраке.

Лорка Мясин (сын дягилевского премьера и хореографа Леонида Мясина, человек мира, ставивший спектакли в полусотне стран, в июле отметит свое восьмидесятилетие) в 1988 году делал спектакль, учитывая размеры Арены ди Верона, и наиболее яркими у него получились массовые сцены. Хищное и непреклонное кружение жителей деревни вокруг Марины – пожалуй, самая эффектная из них, но финальный сиртаки запоминается зрителям больше, просто потому что он более оптимистичен. Две смерти женщин следуют одна за другой – и сначала Зорба поднимает, заставляет танцевать совсем морально уничтоженного Джона, а затем, когда уже грек сидит, скорчившись, потеряв любимую, движения сиртаки начинает обозначать Джон и вовлекает старшего друга в танец. И в общий плавный ход, в котором все больше темперамента, включается вся деревня – финальный танец становится поразительным манифестом общей судьбы (за Марину никто не отомстил; Зорба помешал Джону кинуться в драку). Оркестр набирает мощь, мощь набирает и танец – и вот уже, кажется, и зал готов танцевать под эту «народную» мелодию. Во всяком случае, все хлопают так яростно, что финал повторяют на бис (и не раз). Оба грека Зорбы (и московский визитер, и казанский премьер) вкладывают в своего персонажа столько жизни, столько энергии, столько солнца и моря – не акварельной природы, а настоящей, выдубляющей кожу, что заражают своим торжеством и зал, привыкший жить с другим взглядом на мир (нет, ну а все-таки, как же убитая женщина?). Жизнь продолжается, и она – во всех случаях – имеет смысл. И по своему способу мышления, по структуре своей напоминающий о 1980-х годах, балет Лорки Мясина, безусловно, имеет смысл, когда труппа исполняет его с таким воодушевлением.