Уже сейчас ясно, что новый лондонский Прокофьев ничем не походит на прежнего. Никаких вихревых темпов, яростных атак, кипения тембровой массы и громкого дирижерского дыхания в микрофон. Нозеда продолжает линию, которую в трактовках Прокофьева в 2010-е задали Владимир Юровский и Василий Петренко. (Мы писали об этом в связи с прокофьевским диском Симфонического оркестра Лахти, см. № 6/2020. – Б.К.) Все они избегают звуковых гипербол, к которым располагает прокофьевское оркестровое письмо, поверяют подчас эксцентричную гармонию алгеброй, просвечивают хитроумную комбинаторику Прокофьева, особенно в поздних симфониях.

Так и в новой записи Шестой. Прокофьев сочинял ее в 1945-1946 годах: послевоенная эйфория рассеялась быстро, наступил мрак еще более густой, чем до войны, а голова композитора была увенчана не только государственными лаврами, но и болями после первого сердечного приступа. Впрочем, путь биографических спекуляций при прослушивании музыки опасен – и запись LSO располагает именно к тому, чтобы прослушать симфонию Прокофьева как музыку в себе, без историко-бытовых эмоций.

Шестая симфония – жесткая кожа, в которую обернуты мелодические линии необычайной красоты и продолжительности. Нозеда не отказывается от жесткости, но не педалирует оркестровые ужасы. Он ведет исполнение ровно, в умеренных темпах, скрупулезно следуя всем динамическим предписаниям. Остро прочерчен каждый голос, в оркестровой толще проявлено множество мелочей, обычно незаметных: диск выпускали Джонатан Стоукс, Нил Хатчинсон и компания Classic Sound Ltd. и, в отличие от предыдущего релиза LSO (см. № 3/2025), сработали отлично. Подчас может казаться, что дирижер и звукорежиссеры пересушили музыку – но, возможно, это плен тучных гергиевских записей. Благодаря новому диску можно понять, что имел в виду музыковед Михаил Тараканов, когда писал, что у Прокофьева каждый оркестровый голос излучает мелодические токи, – и оценить мастерство прокофьевского контрапункта, остроумие этих «монологов одновременно».

То, что Дэвид Нэйл в буклете к диску называет «хромой, искалеченной красотой», Нозеда бережно подхватывает, укутывает и лечит – столько деликатности, нежности, неожиданной прозрачности, особенно в чудесных колыбельных эпизодах второй части. Становятся ясными классицистские корни мышления Прокофьева и камерная природа его письма, даже в столь массивной пьесе. Эта Шестая симфония – близкая родственница Первой «Классической», в ней Моцарт дожил до старости и помрачнел. Моцартовский объективизм царит и в финале, где Прокофьев оставил два оркестровых вопля, «вопросы, брошенные в вечность». Буклет толкует «не о победе, но о полной катастрофе». По-настоящему у Нозеды нет ни победы, ни катастрофы – только строгая констатация, не «как нам теперь жить?», а «теперь живите с этим».