Все же существует предпосылка правильных решений, известная со времен Аристотеля. Рассуждая о совещательных речах в «Риторике», он подсказывал: для достижения пользы нужно договориться о благе. Проще говоря, участники совещания (например, члены жюри) должны с самого начала иметь общие представления о том, что для них хорошо, а что – плохо. Но в искусстве властвует множественность вкусов. Поэтому и критик, дерзающий давать оценки, должен прежде всего сказать о том, какие качества ему близки, а какие – нет. Тогда ясно, от чего он отталкивается, что принимает или не принимает в каждом из восьми лауреатов.

Автору уже не раз приходилось признаваться в нелюбви ко всему, что огрубляет вкус, – к чрезмерным темповым и динамическим контрастам, ко всякого рода преувеличениям. Конечно, современность диктует свои скорости и громко декларирует новые правила жизни. Но, как точно сформулировал один из умнейших представителей нашего цеха Йоахим Кайзер, «прекрасное не может быть сокращено». Неужели мы окончательно забыли о роскоши длящейся красоты? Судя по отзывам, не только дирижеры, но и пианисты на конкурсе зачастую отказывали себе в этом продленном наслаждении музыкой. Но в симфоническом оркестре поспешность куда опасней, поскольку обедняет фактуру, как бы сжимает вертикаль и не дает голосам, которые не ведут или не поддерживают мелодию, создать гармонический фон, обеспечить воздушное пространство и фундамент звучания.

Дмитрий Юровский: Самое главное, чтобы дирижер ощущал себя естественно

Дирижеры на конкурсе по-разному грешили экстремальными темпами и чаще всего играли очень быстро. Причина, по которой они склонны торопиться, ясна. Наполнить медленный темп и сделать его текучим, не переходя границ, когда музыка уже задыхается, – это показатель наивысшего мастерства при наличии по-настоящему виртуозной техники. К сожалению, ни один из молодых дирижеров в полной мере этим пока не владеет. Заметно пострадало от этого Larghetto из Первой симфонии Рахманинова. Сунь Исин, Ляо Брайн и Алексей Асланов, которым по жребию досталась именно Первая, столкнулись с самой трудной задачей. Великая симфония двадцатидвухлетнего гения избыточно полна идей и поисков выразительности, так что едва ли можно уложить все находки в стройную и лаконичную форму. Сунь Исин (вторая премия) попробовал прочитать ее в духе Малера, услышав здесь какой-то радикальный экспрессионизм. Общая собранность и цепкость победили, но исчезли многие живые интонации, вздохи, речитативы – «сердечные полутона» высказывания. Ляо Брайн (четвертая премия), искренний, эмоционально возбудимый участник, испытывает сложности с музыкальной и чисто дирижерской культурой. По этой причине он увлекся отдельными красотами, сладкими экспрессивными подъемами и не сумел объединить их: музыкальная ткань расползлась на лоскуты. Алексей Асланов (третья премия) был наиболее естественен, дал музыке развиваться самостоятельно (лучше всего это проявилось как раз в медленной части). Но почти нигде не стал вмешиваться – даже там, где это было необходимо, чем достиг относительного однообразия: симфония не раскрыла свой драматургический потенциал. Не убедили темповые сопоставления финала. Все мелкие длительности оказались скомканы, на бегу растеряли артикуляцию.

Эти проблемы подводят к нескольким компонентам дирижерского мастерства. Прежде всего, к энергии, лидерству. Можно уверенно повести, а можно с постоянным волевым усилием «подталкивать» оркестр вперед или – другая крайность – идти за музыкантами, подстраиваясь к ним. Ошибочно замыкаться на себе и своих эмоциях, что немедленно сказывается на управлении процессом (как если бы пилот в умилении от полета выпустил из рук штурвал). С этой позиции хорошо поддерживали контакт с оркестром Сунь Исин и Николай Цинман. Непререкаемую уверенность в себе и волю на протяжении всего конкурса демонстрировал Олег Худяков. Исполнение им в финале Второй симфонии произвело неоднозначное впечатление. Целое, безусловно, состоялось. Но в редких случаях дирижер давал музыке прозвучать просто и без напряжения. Чаще всего он был похож на крепкого первопроходца, который все время ощущает разное по интенсивности сопротивление материала и старается прорубить себе и другим дорогу (то голыми руками, то с помощью дирижерской палочки). Чем больше физических сил вложено, чем больше искр получается высечь – тем лучше. Но, поскольку Олег назван единственным обладателем первой премии и жюри дальновидно различило его реальные и потенциальные возможности, стоит надеяться, что опыт облагородит талант этого прирожденного предводителя оркестров.

Иначе подошел ко Второй симфонии Николай Цинман. Он деликатно раскрепостил рахманиновский мелос. Не торопился, помогал оркестру дышать и петь. Как скрипач почувствовал душу струнной группы, жестом обеспечил аккуратные смены широких смычков. При этом все кульминации прозвучали очень ярко. Случалось, дирижер увлекался. Но все же не переходил разумных пределов. Вторая премия совершенно заслуженна, соразмерна и своевременна его творческому росту. Три года назад, когда он остановился на пороге финала, призовое место могло вызвать сомнения. Но сейчас Николай показал себя очень перспективным продолжателем лучших традиций русского дирижерского искусства.

Самую индивидуальную интерпретацию Второй при, казалось бы, отсутствующем стремлении демонстрировать индивидуальность создал вместе с оркестром Сан Ким (к сожалению, у него только шестая премия). Получилось сдержанно, но не холодно. Adagio, красивейшее у Рахманинова, текло душевно и несентиментально. К этому участнику лучше всего подходит определение: «он любит музыку в себе, а не себя в музыке». Исполнитель обладает особенно органичным чувством темпа. Не задумываешься над тем, дирижирует он быстро или медленно. Это почти всегда убедительно в соотношениях и связях. Может быть, так сказывается творческая биография дирижера (он начинал как хормейстер и сейчас работает в оперной компании), но исполнению Второй симфонии он подарил непрерывный дыхательный пульс. Ему есть что сказать, но не хватает средств, как сказать. Если бы он обладал жестом более свободным и целенаправленным, то наверняка достиг бы большего.

Техническую оснащенность почему-то недооценивают, как будто дирижирование – целиком интуитивная профессия без намека на правила и закономерности. Из участников финала наиболее благополучны в мануальном плане Николай Цинман и Алексей Асланов (это особенно проявил аккомпанемент фортепианных концертов). Но в целом существует тенденция пренебрегать дирижерским мастерством. Из-за этого конкурсанты зачастую неловко владели звуком и провоцировали на неопрятную игру даже такой высококлассный и гибкий коллектив, как оркестр Мариинского театра.

Наконец, чисто внешние проявления дирижерского темперамента. Если они излишни и не соответствуют артистическим задачам, то будто навязывают себя и перетягивают внимание слушателей. В самоупоении легко забыть о деталях и показывать самые очевидные и эффектные вступления меди, ударных… Это «наряжает» музыку, она становится внешне блестящей, но поверхностной. Вспомним народную мудрость: «Не все то золото, что блестит».

Если в Первой и Второй симфониях «лобовые атаки» еще могут пройти, то в Третьей, которая досталась Филиппо Десси и Юрию Демидовичу, такими средствами к цели не приблизиться. Эта симфония может засверкать только при искусном владении полутонами, агогикой, балансом, штрихом. Понятно, что ближе к полуночи, когда вышел Филиппо, оркестр, публика (которой уже не было), члены жюри – все утомились. Но тут-то и нужно было захватить инициативу и представить свой достаточный, но не избыточный артистизм. Увы, мы увидели интеллигентную «раздачу» вступлений. Почему-то уже первая часть зазвучала в стиле голливудских фильмов. Рахманинов в ту пору жил в Америке, но музыка повествует о другом… Юрий Демидович всем своим видом выражал: как же здорово быть дирижером, как хорошо выходить на сцену! Такая непосредственность способна завоевать симпатии. Но она еще вся – на поверхности, не заплывает на глубину. Поэтому симфония предстала в виде последовательности моторных реакций, крупных ускорений и замедлений, на неослабевающем подъеме и в постоянном исполнительском тонусе.

Лучшие силы подарили дирижерам пианисты, солировавшие в концертах. Здесь фортуна распорядилась по-своему. Как определить, больше ли повезло тем, кому выпало исполнять знакомые широкой публике и любимые концерты – Второй (дирижировали Сунь Исин и Алексей Асланов, солировал Арсений Тарасевич-Николаев) и Третий (дирижировали Сан Ким и Олег Худяков, солировал Алексей Мельников), а также «Рапсодию на тему Паганини» (дирижировали Ляо Брайн и Юрий Демидович, солировал Станислав Корчагин)? Или отличиться лучше в трактовке менее популярных концертов, Первого (Филлипо Десси и Константин Хачикян) и Четвертого (Николай Цинман и Алексей Мельников). В каждом свои радости и трудности. Во всех случаях солисты были расположены к сотрудничеству, иногда напрямую обращались к оркестру, помогали дирижерам, прислушивались к ним.

Прислушиваться должен и критик, чтобы высказать злободневное суждение, в которое верит, исходя из своих знаний и упущений, достоинств и слабостей. Критик спешит за письменный стол, едва участники сойдут с дирижерского возвышения. Но хорошо понимает, где кончаются его полномочия. Только время расставит все по местам. Будем ждать…

Сегодня – ты, а завтра – кто?

Если отношения Кристофера Мина Диаса в первом туре с «Утесом» подсказывали, что музыка Рахманинова пока ему не до конца открылась, то теперь возникло предположение, что первую часть «Танцев» дирижер знает не очень твердо. В пользу этого говорил и постоянный контакт с партитурой, и не вполне логичные смены темпов, и несколько пропущенных вступлений, которые привели к локальным происшествиям в ансамбле. Да и после сквозного проигрывания части пожелания конкурсанта по адресу отдельных групп и солистов были скорее надуманными, чем необходимыми. Для коллектива уровня РНО (именно он героически принял на себя удар второго тура) такого рода вещи можно показать в процессе исполнения, а не прогонять часть, чтобы сперва познакомиться со звучанием. К сожалению, никаких пантеистических откровений в скрябинской «Божественной поэме» тоже не произошло.

Гораздо большего сожаления заслуживает неудача Антона Торбеева. Он подошел к оркестру с готовым исполнительским планом и на отдельных фрагментах второй сюиты «Дафнис и Хлоя» Равеля постарался выстроить желанное для себя звуковое выражение прообразов литературной программы. Привлекательно в дирижере, как он вслушивается в музыку и предлагает делать это оркестру. Поэтому хорошо прозвучали возвышения и спуски, составляющие динамический рельеф «Рассвета», первой части сюиты. А вакханилия всегда эффектна сама по себе. Третья часть «Симфонических танцев» могла быть сыграна не только с общим наступательным напором, но и гораздо разнообразнее по смене темпов (например, сыграть посдержаннее хоральные эпизоды у струнных перед финалом). И нельзя здесь умолчать о том, что такой разумный, умеющий повести за собой музыку и оркестр дирижер крадет у самого себя: высоко поднятые и выставленные вперед руки лишают его свободы и амплитуды развития жеста. Приходится включать корпус, спину, наклоняться, преувеличивать. Потому, думается, не хватает средств, чтобы руководить градациями динамики и темпа.

Иван Худяков-Веденяпин умеет более рачительно распределять жест. Но молодой темперамент все время толкает его к форсированию опорных звуков и сильных долей, к ударности – там, где только возможно. Вот и маршевый эпизод первой части «Танцев» как будто создан для того, чтобы привести к главным акцентам: и уж тут размахнуться, уж тут забить.

Видно, что музыка Рахманинова глубоко отзывается в дирижере, но только с опытом придет сдержанность и простота, которая особенно необходима в медленном пасторальном разделе. Это, конечно, самое трудное – не предлагать слишком пестрых перемен громкости и структуры фраз (настойчиво не замедлять окончаний). Очень точно и наглядно сравнил Иван сольные переклички в первой части Первой симфонии Шостаковича с театральными репликами и диалогами, с гротеском мейерхольдовских постановок (задачи биомеханики, между прочим, дирижированию не чужды). Юношеским задором симфония отчасти скрыла темпераментные излишества дирижера, но без них заискрилась бы колкими озорными деталями.

Несмотря на видимые отличия, очень похоже подошел к интерпретации первой части «Танцев» Бобуржон Курбоналиев. Прозвучала она с еще большим перевозбуждением, дергано, нервно – изменился характер музыки. К сожалению, от Allegretto из Пятой симфонии Шостаковича осталось то же воспоминание – игры «на взводе», которая поглотила добрые намерения дирижера.

Ху Сяобо, безусловно, знает, чего хочет. Но, может быть, придуманная им заранее интерпретация тяготела над реальным звучанием, более объемным и красочным, которое мог предложить оркестр. Удивительно, но дирижер стремился к чувственности, а на деле его просьбы сыграть сухо, сделали музыку более формальной и механической. По этой же причине первому эскизу из трех, составляющих «Море» Дебюсси, не хватило звукового простора. Неучастие в третьем туре Тилена Дракслера обидно и объяснимо. К оркестру вышел живой и открытый человек. Музыкант, который умеет честно работать. Однако Рахманинов прозвучал у него слишком лапидарно и получился не танцующим, а слегка припрыгивающим. И особенно жаль, что дирижер тем, что загнал первую часть Пятой симфонии Шостаковича, разрушил совместность в игре оркестра.

Так выступили шесть участников, которых на конкурсе мы больше не увидим. Богатый материал для разговора о восьми финалистах подарит программа третьего тура. А пока суммируем общие впечатления и, отталкиваясь от них, составим прогноз выступлений в последовательности, какую определил жребий.

В первый день выступят Сунь Исин, Олег Худяков и Филиппо Десси, которому будет непросто после «тяжелой артиллерии» первых двух участников. Нельзя сказать, что Десси эмоционально неярок, но в чем-то более человечен, сдержан, естественен. Во втором туре это больше показал даже не Рахманинов, а первая часть Первой симфонии Шостаковича. Дирижер нашел характеры через темпы и сделал это легко, ясно, временами – элегантно. Сунь Исин во втором туре закрепил за собой образ «оркестрового вождя», выдержанного и способного передать, хотя и в специфической манере, достаточно различимые мануальные сигналы. Он умеет требовательно организовать целое, продвигаясь от старта к финишу и заполняя путь разнообразными событиями. Правда, от русского духа в третьей части «Танцев» не осталось и следа.

Олег Худяков превратил отведенные минуты в выступление победителя. Хотел – и добился яркого эффекта и аплодисментов нескольких членов жюри. Поэтому при таком соединении энергии, императивного мышления, осознанности в жесте куда выше ответственность за чрезмерные внешние проявления темперамента, которые тяготеют над музыкой, и за слой «сусального золота», покрывшего простую прелесть рахманиновской лирики. Но остережемся выводов до финала.

Его второй день приведет к творческой дуэли двух совершенно разноплановых участников. Ляо Брайн запомнится не только своим сверхэмоциональным выступлением в первой части «Танцев» и Пятой симфонии Шостаковича, но и нарушением дирижерского дресс-кода. Как игроки в пин-понг не могут надевать белой формы, чтобы мячик не терялся, так и белая дирижерская палочка должна быть видна на фоне черного костюма. Вспомним еще одного нарушителя этого правила – Леонарда Бернстайна. Не исключено, что Ляо Брайн, взлетая над пультом в крайней степени исполнительского ажиотажа, берет в пример прославленного маэстро.

От Николая Цинмана стоит ожидать более рационального использования чисто мануальных средств. Во втором туре он сумел сблизить третью часть сюиты Рахманинова (и подчас вспоминался замысел автора назвать ее «Фантастическими танцами») с «Дафнисом» по атмосфере и колориту. Во многом получилось плавно связать элементы формы.

Наконец, в решающий последний день снова встретятся три конкурсанта. Во втором туре Юрий Демидович внес разнообразие номерами из «Жар-Птицы» Стравинского. Общее впечатление от его работы – уверенность в своих намерениях, талант их словесно формулировать, горячая, но иногда почти обжигающая увлеченность. Алексей Асланов умеет держать музыку и себя в руках. Это подтвердил деловой репетиционный подход и стабильность на двух турах. Для второго, между прочим, он выбрал не самую эффектную часть «Симфонических танцев» – среднюю, и в «Дафнисе» не спекулировал внешними эффектами. Это вызывает уважение. Так же – Сан Ким. Ради его смелости не просто сыграть Бартока, но и решиться на медитативные темпы в первой части Концерта для оркестра, ради той убедительности, с какой он попал в темп первой части «Симфонических танцев», а центральный эпизод сыграл по-настоящему медленно (и сумел его наполнить!), – ради этого дирижер достоин потенциальной премии.

Полуфинал, вероятно, самый важный тур. Его лицо было бы иным без Российского национального оркестра. Этот коллектив исполнил все пожелания конкурсантов с профессиональной невозмутимостью автомобиля класса люкс – реагировал на все переключения передач, сколько бы те, кому повезло сесть на водительское место, ни выжимали педаль и ни разгоняли стрелку спидометра.

Здесь хорошо не всем