Немецкой журналистке Саре-Марии Декер (CМД) маэстро рассказал о своей художественной миссии в Баварии, о поисках совершенства, о том, как открывает для себя и публики новые композиторские имена, и о многом другом.

СМД Маэстро Рэттл, программа нового сезона начинается с одной из ваших визитных карточек — оратории «Сотворение мира» Гайдна. Когда вы закрываете глаза во время исполнения этой музыки, что вы себе представляете?

СР Для меня было очевидным начать именно с «Сотворения мира», потому что в нем совокупность всего, всего сущего. Это одновременно и взгляд в прошлое, и перспективный взгляд на то, какой может быть музыка. Это равновесие и революция одновременно, частичка просветления, бесконечно озаряющая все вокруг. И конечно, не бывает света без тьмы, но именно потому, что мы это осознаем, мы можем попытаться справиться с нею. Гайдновское «Сотворение мира» также олицетворяет собой все то, чего хочется достичь в тандеме с необыкновенными музыкантами радиооркестра и хора Баварии. Это все равно, как если бы мы распахнули окно. Если после этого произведения вы не почувствуете себя физически и ментально лучше, если вы сможете избежать его целебного воздействия, то, по моему мнению, вам действительно требуется помощь специалиста. Потому что это, в самом деле, очень здоровая музыка. Если бы вы спросили меня, запись какого произведения я бы взял с собой на необитаемый остров, мой ответ был бы не «Страсти по Матфею» Баха, а «Сотворение мира» Гайдна.

СМД В чем для вас заключается «сотворческий» аспект дирижирования?

СР Я не занимаюсь сотворением чего-то, моя функция не в том, чтобы самому писать или воспроизводить музыку, но я отвечаю за создание атмосферы, в которой музыка сильнее всего воздействует на нас. Моя задача — бросать вызов исполнителям, воодушевлять их, чтобы они, в свою очередь, вкладывали в наше общее дело всю душу. В профессиональном плане я в большей степени всегда принадлежал к такому типу дирижеров, как Рафаэль Кубелик: подобно ему, я стремлюсь дать оркестру возможность проявить себя, блистать. Ведь гораздо интереснее тот результат, который получается в процессе коммуникации сотни умов, чем когда один диктует свое видение якобы эталонной интерпретации. BRSO обладает фантастической ансамблевой дисциплиной и пониманием, что такое сотворчество. В то же время здесь собрались яркие индивидуальности. И я говорю «слава богу!», потому что иногда, как и Ван Гог, они, образно выражаясь, рисуют не только на холсте, но и за его пределами. И мне это очень импонирует!

СМД Оркестр — это модель общества в миниатюре. Как в столь чувствительном организме отдать должное индивидуальности, при этом не нарушив целостности картины?

СР Иногда я задаюсь вопросом, существует ли еще в мире какая-либо другая профессиональная сфера, в которой такое множество людей с уникальными навыками вместе трудится над общим делом? Это как представить себе, что сотня высококлассных хирургов одновременно оперирует на открытом сердце, чтобы заставить его биться. В конечном счете речь идет о достижении баланса и о том, чтобы позволить лучшим музыкантам на мгновение выделиться из толпы. Только это не должно никого ущемлять и приводить к разочарованию, мы все вынуждены подчиняться, но при этом работать максимально творчески.

Работа оркестра — как операция сотни высококлассных хирургов на открытом сердце в попытке заставить его биться.

СМД В какой-то момент может наступить разочарование?

СР Конечно, его невозможно избежать. Музыка не была бы самой собой, если бы не приходилось время от времени переживать связанное с ней разочарование. Совершенство (вздыхает)… Кубелик однажды сказал: «Не думайте, что точность — это совершенство. Совершенство принимает множество форм». У каждого из нас есть свои причуды, и как раз такие, которые не совсем идеальные. И долго переживать разочарование не очень-то полезно. Если, конечно, с его помощью не открывается путь к решению проблемы. Но когда разочарование как чувство перманентно, то оно похоже на рану, которую вы вновь и вновь расцарапываете.

СМД Для второй концертной недели в Изарской филармонии вы выбрали Шестую симфонию Малера. О ней вы однажды сказали, что она наилучшим образом демонстрирует потенциал оркестра. Это своего рода осмысление вашей предыдущей работы с коллективом Баварского радио?

СР Я бы сказал иначе. Малер — огромная часть как моей жизни, так и истории этого оркестра. Я все-таки принадлежу к поколению, выросшему во время настоящей малеровской революции. Иногда мы забываем о ней, потому что сегодня Малер так вездесущ. Но раньше, в 1960-х и 1970-х годах, он был настоящей редкостью. Невозможно было представить себе, что его музыка когда-нибудь войдет в репертуар оркестров по всему миру. Чтобы послушать Малера раз или два раза в год, приходилось буквально днем с огнем выискивать исполнения его симфоний. Впервые мне довелось услышать весь малеровский цикл в Ливерпуле, в компании друзей. Я не знал, чего ожидать от этой музыки. И был совершенно ею поражен! Это походило на то, как если бы музыка говорила с нами каким-то совершенно непостижимым образом. Сам Малер считал, что его время придет — и был прав. Для меня Шестая симфония — не просто жест, это изречение, икона!

СМД Ваша любовь к Малеру хорошо известна. А как развивается ваш «роман» с музыкой Бетси Жолас? Одну из ее новых пьес вы поставили перед Малером на вашем инаугурационном концерте.

СР О, это довольно необычная история! Я был еще студентом, когда случайно обнаружил партитуры Бетси Жолас в библиотеке Королевской академии искусств, и мне стало интересно, что это за автор. Ее совершенно не знали в Великобритании. На бумаге пьесы выглядели очень интересно, но никто их не играл, поэтому я подумал, что, наверное, эта музыка не особо хороша. Абсолютно нелепое предположение! Несколько лет назад, ближе к концу моего пребывания на посту в Берлинской филармонии, меня пригласили на ужин в дом моего старого учителя Джона Кэрью, там была и Бетси. Честно говоря, я даже не знал, что она еще жива! Мы болтали весь вечер. Она очаровательная, благородная, забавная, и я подумал, что ее музыка, должно быть, в той же степени прелестна, как и ее создательница. И в такие моменты я благодарю Бога за то, что существует YouTube! Вот это композитор! Я слушал ее музыку всю ночь напролет. Эта музыка — как день в конце лета, как дорогое вино со своим характером и оттенком. И она никогда не говорит больше, чем нужно. В свои 96 лет эта артистка полна жизни! Может быть, она с чуть большим трудом поднимается и спускается по лестнице, но в остальном она действительно молода во всех отношениях. Она несет в себе столько мудрости — идеальный партнер для дикой, неподвластной времени Шестой симфонии Малера.

СМД В чем для вас привлекательность премьерного исполнения?

СР Это огромное удовольствие — слышать то, что раньше никто не слышал. Даже старинная музыка когда-то была новой. Моцарт, наверное, пришел бы в ужас, если бы узнал, что мы все еще играем его произведения… Малер и Жолас прекрасно гармонируют друг с другом. Когда вы соединяете два произведения в программе, они предстают в ином виде. И, возвращаясь к «Сотворению мира», старинную музыку всегда нужно играть так, будто она только что написана, будто краска еще не совсем высохла. А к каждой новой композиции следует относиться так, как будто она уже стала каноном классики.

СМД Мир изменился по сравнению с тем, каким он был сорок или пятьдесят лет назад. Наше общество переживает политические, социальные, экономические и даже художественные потрясения. Вы любите цитировать Герберта фон Караяна, который сказал: «Неважно, как поет птица от природы, важно, как она поет после жизненных испытаний». Вас это тоже коснулось? Изменилось ли ваше представление о себе как о дирижере, как о музыканте?

СР Да. Мы теперь не просто музыканты, сегодня мы все лекари — медсестры и терапевты.

СМД А как насчет публики? Наш мир стал таким быстрым, шумным и нетерпеливым. Как вам удается более чем на несколько минут вырвать из этой суеты сегодняшнее поколение с помощью такой созерцательной формы искусства, как музыка?

СР В отличие от молодого поколения, меня как музыканта выводит из равновесия, к примеру, темп и частота кадров в музыкальных видео. В какой-то степени динамичная смена картинки — это, конечно, хорошо, но мне это не приносит удовлетворения. После этого мельтешения ничего не остается. То, что кто-то может просто быть тихим и спокойным, больше не является само собой разумеющимся. Конечно, благодаря стремительной смене планов и их разнообразию, подчиненных художественному замыслу, может рождаться нечто фантастическое. Но визуальная «бомбардировка» не должна быть конечной целью. Наше искусство предполагает некую разновидность безмятежности и тишины, в которой порой присутствует нечто ритуальное. Обобщенно говорить о классической музыке неправильно, но в ней всегда присутствует определенная потребность в концентрации. И иногда тишина требует не меньшего внимания, чем густой, насыщенный звук. Мы должны напоминать об этом людям. Хотя, по-видимому, скажем, в 1900 году все не так уж сильно отличалось от нынешних времен…

СМД Находясь за дирижерским пультом, что вы узнали о мире?

СР Вы очень торопитесь? (Смеется.) Брамс однажды дал своим ученикам следующий совет: «Занимайтесь в день на час меньше и читайте на одну хорошую книгу больше». Он обращался к ним с призывом: «Живите полной жизнью!» Каждый день мы узнаем что-то новое. И, в конце концов, мы можем извлечь пользу из этого опыта, если мы направим его в нужное русло. Музыка — это жизнь, а не наоборот. Будучи подростком, однажды я встретил старого мудрого шотландца, а старые шотландцы всегда мудры… Так вот, он сказал: «Саймон, я думаю, ты далеко пойдешь. Обещай мне вот что. Как бы далеко ты ни оказался в своем путешествии, никогда не довольствуйся достигнутой целью». Вероятно, это был лучший совет в моей жизни. Никогда не думайте, что достигли вершины, просто продолжайте идти дальше, и вы увидите, что добрались только до одного из выступов, а настоящая вершина скрыта где-то там, за облаками.

СМД Оркестр — это дитя окружающего его мира, и ему всегда свойственен определенный менталитет. Как-то, рассказывая о Симфоническом оркестре Бирмингема, вы сравнили его с одним из распространенных винных сортов белого винограда Совиньон блан. А в каких тонах вы бы описали оркестр радио Баварии?

СР В теплых. В этом коллективе в людях чувствуется душевность, сердечность. Оркестр всегда сохраняет в себе дух его основателя, а в оркестре Баварского радио это еще и влияние Кубелика, для которого музыка и человеческие отношения были превыше всего. И это сохранилось! Я вижу здесь хороший баланс между тем, что нуждается в обновлении, и тем, что следует оставить так, как есть. Это напоминает о словах, сказанных мне Караяном: «Оркестр и его звучание подобны вашим английским садам: они выглядят красиво, но их нужно поливать, подстригать, ухаживать за ними». Здесь ощущается вся эта забота.

СМД Что, на ваш взгляд, изменилось в жизни оркестра в XXI веке?

СР Сейчас под концертом подразумевается нечто гораздо большее, чем просто совокупность таких действий, как покупка билета, последующее прослушивание хорошей музыки, громкие аплодисменты и возвращение домой. Времена, когда этого хватало, давно прошли, сейчас этого уже недостаточно. Если мы чему-то и научились за последние сорок лет, так это тому, что людям нужно ощущать себя частью сообщества. Оркестр — больше, чем просто музыканты, а концерт — больше, чем просто конечный пункт вечера исполнения. Это путь к достижению цели. И чем больше людей вовлечено в процесс, тем лучше. Чтобы охватить как можно большую аудиторию, подходят все доступные ресурсы, включая образовательные программы и современные технические средства. Одна из наших задач — выяснить, каким сегодня может быть оркестр.

СМД По вашему мнению, представление о том, что классическая музыка предназначена только для определенного слоя общества, — нелепость. Но если человек никогда не учился играть на музыкальном инструменте и не посещал концерты классической музыки, разве он не лишается доступа к этой культурной сфере? Нет ли связи между социальной принадлежностью и музыкальным образованием?

СР Я считаю, что люди могут обогащать друг друга, независимо от их прошлого и их подготовки. Как я уже говорил, музыка — это жизнь. И чем больше у нас контактов с миром, который нас окружает, тем больше понимание нашего единства.

СМД В постижении реального мира, вероятно, призван помочь ваш запланированный проект, посвященный музыке духовых оркестров. Пожалуйста, завершите фразу: «Сэр Саймон Рэттл сочетается с музыкой духовых оркестров так же, как…»

СР …как утка по-баварски с квашеной капустой! (Смеется). Я в корыстных целях искал проект, который помог бы мне лучше понять Баварию. Мюнхен и Берлин настолько разные, насколько могут контрастировать друг с другом два города, расположенные в одной стране. В Берлине это была танцевальная музыка, которую мы хотели использовать в качестве мостика к местной публике, а здесь это духовой оркестр. Когда музыканты рассказали мне, какое фундаментальное культурное значение музыка для духовых имеет для местного населения, это напомнило мне о моей юности на севере Англии — в ту пору я часто имел дело с такими коллективами. Большинство британских музыкантов происходят из этой традиции, вы можете это очень отчетливо услышать. И здесь то же самое. Это похоже на увлекательное путешествие, в процессе которого встречаются разные люди со всех уголков Баварии, общающиеся на одном языке, понимающие друг друга. Мне интересно понаблюдать, куда занесет проект с замечательным названием «Симфонический Хоагашт». И я уповаю на божью помощь… Мой немецкий еще примитивен. Как мне справляться с баварским диалектом? Не имею понятия!

СМД Иногда здесь хорошо помогает искреннее «Servus».

СР Servus, точно. А потом просто осведомленно кивнуть…

Перевод: Юлия Чечикова

Беседа Сары-Марии Декер с сэром Саймоном Рэттлом была опубликована на сайте BRSO, а также в буклете с планами оркестра на 2023/2024 год. Редакция благодарит за оказанную помощь в переводе Марию Уварову

О «проклятии Девятых симфоний», – а они со времен Бетховена значили переселение в лучший из миров, что подтверждено биографиями Дворжака, Брукнера и так далее, – говорили еще до Малера и его Девятой. Но ХХ век «насолил» ей вполне конкретно: как в зеркале, в этой партитуре искали и находили стихийные отражения многие более поздние музыки – от симфонического «Вальса» Равеля до симфонического Шостаковича, в молодости умучиваемого другом Соллертинским на предмет слушания малеровских симфоний. «Пустынных песков геометрией» были увлечены и музыковеды, чертящие карту малеровских прозрений на «всю грядущую катастрофичность ХХ века со всеми его катаклизмами». Так вышло, что живому, хоть и не очень-то здоровому 49-летнему Густаву Малеру в 1909 году весь прошлый век предписал пророческое наперед человеческого, общее наперед частного, наконец, вечное наперед еще не отжившего настоящего.

Всю эту несправедливость Курентзис пересмотрел. В его персональную малериану Девятая симфония вошла после Второй и Третьей, Пятой и Шестой, а это достаточный объем, чтобы свободно управляться с причудами симфонических форм, в которых, как никто другой, Курентзис слышит кроме самого Малера его австро-немецкие гены. Все эти моцартовско-бетховенские корни, «венские вальсы» и крестьянские лендлеры, причуды позднеромантических Adagio, то обрывающиеся, то гулко-звенящие альпийские перспективы. Восторженное и сокровенное, громоздко калейдоскопичное и, безусловно, красивое в Малере для Курентзиса – центровые категории. Но еще важнее – их взаимная игра, абсолютно сумасшедшая и абсолютно «без правил» (хоть о последовательности частей зайди речь, хоть об их количестве, хоть о темпах – от бесплотных до странно «зависающих», хоть об оркестровке – то густо, то пусто).

Малер у Курентзиса не хрестоматиен, наоборот – единствен и неповторим. Хотя, как сказать? Например, партитуру Девятой симфонии композитор «писал» мозгом, буквально лопавшимся от памяти всех ранее им написанных симфоний, как будто заспамленным и куда-то безудержно спешащим (но все же не на «тот свет»). Судорожностью и многословием этой партитуры автор компенсировал, похоже, ту самую экономию физио­логических движений, на которой настаивали врачи. Действительно, как быть, если ты – Малер, человек темпераментный, пылкий, взрывной, еще не лишенный, но уже очень ограниченный в плане привычных выплесков за дирижерским пультом?! С опасными этими наитиями, есть чувство, Курентзис человечески очень резонирует. Поэтому в его интерпретации Девятой были вещи, которых ни у кого больше нет: теплота живого дыхания, утрированная театральность, игры с наложениями текстовых пластов, а в итоге – информативно свежий и какой-то душевно обезоруживающий результат.

Перед московскими исполнениями в зале «Зарядье», а через день – в Большом зале консерватории Курентзис дирижировал ею на концертах Штутгартского симфонического и Берлинского филармонического оркестров. Оба европейских коллектива играли сидя. В Берлине, по слухам, оркестранты даже возроптали на дотошность греко-русского маэстро. Как бы то ни было, к musicAeterna он пришел со вздохом облегчения: «Наконец-то свои!» Оркестр и впрямь – похож на машину индивидуальной, под Курентзиса, сборки. Играли стоя. Отдача и пластика концертмейстера Афанасия Чупина достойны отдельного рассказа, а рискованная амплитуда раскачки виолончелистов – единственной группы «на стульях», – пожалуй, и фильма. При постоянно переключаемом рисунке темпов, невероятных динамических перепадах, контроль тембральных объемов изумлял. Слышно было все: тонюсенький звук флейты, шевелимый капрон валторнового аккорда, вихревое фугато, мерцание и свечение последних восьми минут Adagio, где струнные и духовые pianissimi материализовали вероятность озвученной тишины.

В первой части, где другие дирижеры (тот же Аббадо) слышат мелодию, Курентзис акцентировал нарушенность мелодийной инерции. В Лендлере второй части с намеком на менуэты Моцарта струнные вдруг захрипели перетруженными связками Йена Гиллана – рок-звезды мюзикла Эндрю Ллойда Уэббера «Jesus Christ Superstar». Бурлескная полифония третьей части сменилась финальной исповедью, построенной на контрасте наполненного звучания струнных и долгого, уводящего в тишину камерного послесловия. Всему самому малеровскому, что есть в этой музыке, соответствовало конспектное присутствие стилей и авторов, без которых сам механизм малеровского слуха вряд ли осуществился бы. Вот уж буквально от Баха до Оффенбаха, с Моцартом, Бетховеном, Иоганном Штраусом, даже чуть-чуть Чайковским, зато без Листа, Вагнера, Брамса. Слушать эту прекрасно собранную ретроспективу наперсников нарождаемого модернизма было отдельным удовольствием. От перегруза футурологией Курентзис нас освободил: эта музыка прекрасна и сама по себе.

Прекрасна она, в частности, той же свободой авторского поведения, с какой параллельно Малеру, сочинявшему Девятую симфонию, Арнольд Шёнберг создавал из первоначально вокального цикла 1903 года грандиозно модернистские «Песни Гурре», переварив ими еще большую, чем у Малера, громаду стилей – от раннего барокко до позднего романтизма. Следующим шагом Шёнберга стало изобретение додекафонии. Следующим шагом Малера – попытка сочинения Десятой симфонии. И это как минимум ставит под вопрос утверждение, что музыкой Девятой симфонии Малер прощался с жизнью. Может, как раз наоборот, ею он вновь совершил «усилье воскресенья», как и за пятнадцать лет до этого во Второй симфонии, когда обратился к оде Клопштока «Ты воскреснешь»?

Малер духовный и не очень

АП Однажды я дирижировал в длинном фраке Лондонским симфоническим оркестром. После гала-концерта, посвященного Мстиславу Леопольдовичу, был торжественный ужин. И вдруг неожиданно Ростропович подбежал ко мне и воскликнул: «Маэстро, маэстро, я слышал в Ковент-Гарден твое исполнение “Леди Макбет Мценского уезда”. Это было потрясающе! Только одно хочу заметить: ты должен непременно сменить свой фрак, мы должны видеть твои ноги!»

ВА Спустя столько лет вы участвуете в программах фестиваля Ростроповича. Какую позицию он занимает на карте международных музыкальных фестивалей?

АП Благодаря этому фестивалю мы смогли приехать в Москву, в 2012 году мы дважды выступили в Колонном зале Дома Союзов. А теперь – впервые сыграли на легендарной сцене Большого зала консерватории. Я не могу сравнить фестиваль Ростроповича ни с каким другим музыкальным форумом, потому что он сам по себе уникален. Посмотрите, какая здесь чуткая и внимательная аудитория! Прежде я никогда не слышал такой тишины, воцарившейся в зале с последними тактами финала Девятой симфонии Малера! Это просто невероятно, как реагирует русский слушатель на музыку, как сильна его внутренняя эмоциональная связь с ней. Я безмерно благодарен Ольге Ростропович за возможность приехать в очередной раз в Москву!

ВА Ваши нынешние программы посвящены музыке Бетховена и Малера. Каждый из композиторов совершил революцию в жанре симфонии. Что вы находите общего между ними и стараетесь привнести в свою интерпретацию?

АП Бетховен был ключевой фигурой во всей мировой симфонической музыке. Без него невозможно представить творчество Вагнера и Малера. Однако я все время думаю о том, что же объединяет его произведения с музыкой Малера? Она ведь сама по себе достаточно сложная и интеллектуальная. Но, несмотря на все эти свойства, музыка обоих композиторов напрямую обращена к сердцу человека.

ВА Контракт с оркестром Национальной академии Санта-Чечилия продолжается у вас уже много лет. Какие творческие задачи ставили перед собой с первого дня руководства этим коллективом?

АП Меня очень вдохновляет работа с этим уникальным итальянским оркестром. Мы привезли в Москву две такие контрастные программы, составленные из произведений Малера и Бетховена, и благодаря этому смогли показать – особенно в последних частях таких эмоционально насыщенных симфоний – несметное богатство красок, присущих нашему коллективу. Итальянскими композиторами создано не так много симфонической музыки, поэтому мы не мыслим наше творчество без произведений Моцарта, Бетховена, Малера, Брукнера, Брамса, Шумана, Сен-Санса, Чайковского и других композиторов самых разных национальных школ. Но в этом-то вся и прелесть, что в каждой из них мы можем продемонстрировать уникальный звук, свойственный нашему оркестру.

ВА Ваш репертуар невозможно представить без русских композиторов.

АП Этот пласт имеет немало аналогий с европейской музыкальной культурой. С римским оркестром мы исполняли произведения Чайковского, Бородина, Рахманинова, Мусоргского (вспоминаю авторскую версию его «Ночи на Лысой Горе» с ее брутальным экспрессивным звучанием оркестра). Какое это чудо! А недавно открыл для себя удивительную по красоте мелодий и лирике Третью сюиту Чайковского. Мое сердце очень тронула эта восхитительная музыка, каждая из частей – просто шедевр! С римским оркестром мы не так много исполняли Шостаковича, обращаясь лишь к его Пятой и Десятой симфониям. Я думаю, что в скором времени мы опять вернемся к исполнению Десятой. Меня очень волнует эта музыка, стараюсь находить всегда какие-то новые решения в каждом исполнении. Вы сегодня слушали Малера и наверняка заметили немало параллелей с Шостаковичем, который восхищался его творчеством и многое почерпнул в свои гениальные симфонические полотна. Русскую музыку невозможно представить без кантилены, она имеет свое сердце и душу. В этом весь Чайковский, Мусоргский, Бородин, Римский-Корсаков.

ВА В чем, на ваш взгляд, состоит секрет дирижерского успеха? Ведь оркестр – это инструмент, либо он идет за тобой, либо нет. Как воспламенить сердца музыкантов и не оставить равнодушными людей в зале?

АП Дирижер должен быть очень хорошо подготовлен, он обязан досконально знать партитуру и уметь воплощать в оркестре определенные задачи. В то же время я стараюсь заставить работать воображение музыкантов, сотрудничающих со мной. Например, нельзя просто сказать, что та или иная музыка – о любви. Это чувство-хамелеон, у него множество выражений – любовь может быть сакральной, а может притвориться просто флиртом. Наверное, дело в том, что я по большей части – оперный дирижер и за всем этим наблюдаю в театре. Музыка – вообще сама по себе драматична, любое музыкальное сочинение – это уже какое-то повествование, смысл которого мы стараемся донести до слушателя.

ВА Стремление к совершенству никогда не покидало вас. Вы такой же перфекционист в жизни, как и в профессии?

АП Моя жена ответила бы на этот вопрос скорее отрицательно. Мой перфекционизм обусловлен большим опытом работы в звукозаписывающих студиях. Там всегда стремишься к идеальным вариантам, чтобы все звучало как можно лучше и совершеннее. Ведь что такое перфекционизм? Это стремление к тому, чтобы все было так, как задумал сам композитор. И здесь необходим баланс. С одной стороны, все должно быть просчитано, а с другой, важно сохранить возможности для того, чтобы все складывалось так, как это должно быть на самом деле. Музыкантов оркестра надо все время подталкивать к тому, чтобы они стремились к совершенству. А в какой-то момент нужно дать им просто расслабиться. Но здесь важно не переусердствовать, ведь любое отключение подстерегает опасность, когда всё может пойти совсем не так, как было задумано.

ВА  Иногда оркестр у вас звучит как камерный ансамбль.

АП Это действительно так. Оркестр – это вообще очень тонкий и живой музыкальный организм.