В беседе с Юлией Чечиковой (ЮЧ) он объясняет, почему двоечники достигают большего, чем отличники, рассказывает, в чем для него состоит волшебство премьеры, вспоминает, как великий Ростропович возмущался его баховскими интерпретациями. Андрианов говорит и о собственной просветительской миссии, которую он, по его признанию, никогда не выбирал.

ЮЧ Пятьдесят лет, безусловно, знаковый рубеж, повод для промежуточного самоанализа. Как бы вы сами сформулировали для себя эти предварительные итоги? И если бы на собственном юбилее вам предстояло произнести тост, лишенный дежурных слов, о чем бы вы сказали?

БА Это лишь цифры… Все определяет внутреннее самоощущение. Необходимо постоянно стремиться к максимуму возможного и в профессии, и в жизни, и делать это честно — прежде всего, перед самим собой. Я не замечаю в себе решительно никаких перемен — ни в ментальном, ни в сколь-либо выраженном физическом смысле — трудности вовсе не привязаны к возрасту, они способны настигнуть в любой момент. На юбилейном вечере я вспоминал слова деда: «Боря, ты хорошо сохранился. Тебе сейчас двадцать, но мозгов у тебя на восемь». Позже я много размышлял над этой сказанной с иронией фразой и пришел к выводу, что человек живет всю жизнь в одном возрасте, в котором себя ощущает. Кто-то уже с детства — маленький мудрец, кто-то и в почтенные годы — юноша. А я осознал: мне ровно столько, сколько отмерил мой дорогой Марк Михайлович. Да, мне пятьдесят, но внутри, кажется, все еще звучит детство. Вероятно, это связано и с тем, что у меня самого маленькие дети; приезжая в Москву, я провожу с ними много времени. Любопытно, что внутреннее, содержательное измерение личности моей старшей дочери заметно опережает мое. Рядом с ней я чувствую себя младшим, доверяю ей безоговорочно и с готовностью уступаю первенство. Понимаю, что мы произвели на свет мудрого человека — и не случайно дали ей имя София.

Себе я пожелал бы одного: как можно дольше хранить верность собственным принципам. В наши дни это дается нелегко. Каждый из нас, и как личность, и как гражданин, неизбежно сталкивается с мучительным выбором, но мне не приходится стыдиться своих решений — и, вероятно, именно это я могу считать своим главным нравственным обретением.

ЮЧ Если бы у вас была возможность вернуться в прошлое и дать совет себе — начинающему музыканту, от чего бы вы себя предостерегли или какой полезный совет бы дали?

БА Никаких правил и никаких запретов не существует. В творчестве, по моему глубокому убеждению, важнее всего быть свободным и следовать внутреннему побуждению, живому импульсу. Нас постоянно пытаются заключить в рамки, но ведь музыка и творчество развиваются именно тогда, когда преодолеваются запреты. Школьные двоечники порой достигают в жизни куда большего, чем отличники, потому что их сознание устроено иначе — так говорят. Мне жаль, что я не осознал этого раньше, — я и сейчас еще только на полпути к этому качеству внутренней, ментальной свободы.

Ради дальнейшего самосовершенствования нынешним летом я отправляюсь в качестве коуча в США, в детский fiddle camp на калифорнийском побережье, в Биг-Суре, где горный хребет Санта-Люсия отвесно обрывается к Тихому океану. Там преподают не классические музыканты, а импровизаторы, наставники самого разного профиля, и воспитанники — самые разные. Везу с собой и своих детей, чтобы всем вместе погрузиться в этот опыт, посреди потрясающей природы.
В целом я бы во многом повторил свой путь. Мне невероятно повезло с педагогами, и образование я получил прекрасное — грех жаловаться.

ЮЧ Есть ли что-то, о чем сегодня, с позиции своего опыта сожалеет состоявшийся музыкант Борис Андрианов?

БА Помните американский фильм «Все везде и сразу»? Его героиня Эвелин Вонг оказывается в параллельных реальностях, где любое действие откликается неожиданным, куда более существенным изменением. Наша жизнь устроена похожим образом: она складывается из огромного множества перекрестков и поворотов, и никогда не знаешь, каким эхом отзовется твой очередной шаг. Поэтому ни о чем не стоит сожалеть — нужно просто идти по наитию. Эйнштейн говорил: «Жизнь как велосипед. Чтобы не упасть, нужно продолжать крутить педали». Вот и человеку, мне кажется, до конца дней своих стоит набивать шишки, учиться на своих и на чужих ошибках. Так зачем сожалеть? Ни о чем и никогда.

ЮЧ Майкл Беркли вас называл продолжателем традиций великих российских исполнителей. Ощущаете ли вы давление академических рамок? С годами на сцене вы чувствуете больше свободы или ответственности перед этой самой традицией?

БА Разумеется, всегда приятно, когда о тебе лестно отзываются мэтры, и похвала действительно воодушевляет. Но я знаю себе цену — знаю, на что способен, а на что нет. Со мной осталось творческое волнение перед выходом на сцену, порой оно преобразуется во вдохновение, но сам механизм того, как все происходит на концерте, я так и не постиг. Ты словно попадаешь в иной мир, где начинается волшебство. Только никто не может гарантировать тебе исполнительского вдохновения, в моих силах лишь создать для него благоприятные условия.

Что касается традиций, то я воспитывался на их стыке. Я учился сначала в Московской консерватории у Наталии Шаховской, затем в Германии у Давида Герингаса, который привил мне более европейскую манеру исполнения музыки Баха. Так вот, Наталия Николаевна рассказывала, что на Конкурсе имени Мстислава Ростроповича маэстро возмутился моим исполнением: «Хороший мальчик, — говорил он, — но так играть Баха категорически нельзя». Позднее, на Конкурсе П. И. Чайковского, я столкнулся с теми же самыми замечаниями.

А что, собственно, есть традиция? Это время, динамика, композиторские указания в нотах — и мы вправе распоряжаться ими в тех пределах, определяемых нами самими. Брамс, к примеру, говорил, что указание метронома уместно лишь в первом такте. Традиции, безусловно, надлежит беречь, и все мы продолжатели того, что привито нам музыкантами прошлого, но мы, другое поколение, идем дальше. Сегодня в мире есть множество потрясающих виолончелистов, и у каждого — свое лицо. Самый большой комплимент я как-то получил от друга: он услышал по радио какую-то пьесу и сразу распознал мой почерк. Это как раз то, о чем говорил Даниил Борисович Шафран: когда у музыканта появляется свое, ни с чем не сравнимое интонирование, неповторимая музыкальная фраза… Магия личности, безусловно, первична.

Никаких правил и никаких запретов не существует.

ЮЧ Вам довелось осуществить исполнение мировых и российских премьер. Что для вас значит быть первым интерпретатором?

БА Исполнять премьеры — это огромная ответственность перед композитором, доверившим тебе свое сочинение. Лера Ауэрбах однажды сказала мне, что главное даже не первое исполнение, а следующее, означающее, что у произведения есть перспективы остаться в концертных программах.

Для фестиваля Vivacello мы делаем заказы разным авторам, и, оглядываясь назад, я могу назвать несколько сочинений, с которыми у меня сложился настоящий долгосрочный роман. Это, прежде всего, T.S.D. Гии Канчели — одно из самых последних его творений, и нам выпало счастье работать вместе. Также это Actus tragicus Сергея Ахунова, впоследствии записанный мною с Госоркестром России имени Е. Ф. Светланова и дирижером Тимуром Зангиевым на французском лейбле Aparté. И, конечно, Musica con Cello Павла Карманова — я просил его создать что-то по-настоящему эффектное, и ему это блестяще удалось; летом буду играть эту пьесу в Южной Африке, музыка и вправду шагает по миру. Упомяну также Ефрема Подгайца и Александра Журбина.

ЮЧ Чья музыка сильнее всего расширила ваше представление о собственном исполнительском потенциале и о возможностях вашего инструмента?

БА Не могу сказать, что на меня повлияли радикально произведения современных композиторов. Но нельзя не упомянуть Lieux retrouvés Томаса Адеса — я исполнял эту вещь в Амстердаме, на виолончельной биеннале, а затем с дирижером Филиппом Чижевским и ГАСО в Москве. Именно Lieux retrouvés дали подлинные ощущения безграничных возможностей. Адес — пианист, и, в отличие, скажем, от нашего давнего друга Джованни Соллимы, который сам виолончелист и пишет очень удобно, Адес идет к своим творческим задачам, не оглядываясь на то, насколько это «возможно» или «невозможно» технически. И, как ни парадоксально, эти задачи абсолютно оправданны. Пьеса Адеса стала для меня настоящим испытанием.

Из недавнего: меня попросили выучить ми-минорный концерт Прокофьева в первой редакции. По неведению и, если угодно, по некоторой самонадеянности я быстро его освоил, сыграл в Нижнем Новгороде, затем повторил в Москве, в зале «Зарядье». И только потом узнал, какова его репутация: многие виолончелисты считают его куда сложнее Симфонии-концерта и предпочитают за него не браться. Если бы я знал об этом заранее, возможно, семь раз бы подумал. Но так уж я устроен: если музыка кажется мне интересной, если в ней чувствуется яркая индивидуальность автора, я испытываю огромную радость открытия и делюсь потом этим переживанием с публикой.

ЮЧ Гия Канчели говорил, что вы с его музыкой на «ты». А чем вам запомнился этот творческий тандем?

БА Гия Александрович был человеком поразительной мудрости. Любую эмоцию, любую мысль он мог выразить удивительно емко — там, где другому понадобились бы витиеватые фразы, ему хватало нескольких слов. И музыка его такая же — прямая и пронзительная. К подобной мудрости, вероятно, приходишь лишь с годами, и потому общение с Канчели было для меня невероятно поучительным. Каждый раз, соприкасаясь с его музыкой, я чувствую, что продолжаю вести с ним диалог. Из всех человеческих историй моего взаимодействия с композиторами эта — самая сильная. Мы ездили к нему в Тбилиси, гостили у него и его друзей. Он рассказывал невероятные истории. Помню, как Гия Александрович долго, в мельчайших подробностях описывал нам какой-то казус, приключившийся с Арамом Хачатуряном, а под конец добавил: «Арам Ильич попросил меня никому никогда об этом не рассказывать».

Впрочем, диалог с композитором не ограничивается личным знакомством — он продолжается при любом исполнении. Сейчас для Vivacello пишет мой давний приятель, швейцарский композитор, живущий во Франции, Ришар Дюбюньон: мы давно хотели поработать вместе, и вот, наконец, он сочиняет для нас Фантазию для виолончели с оркестром. Ранее я уже упоминал Павла Карманова, с которым нас тоже связывала дружба. Это большая и важная тема — тройственный союз слушателя, исполнителя и композитора. Стоит выпасть одному звену — и цепь рвется. Все, чем мы занимаемся, теряет смысл — ковидные времена продемонстрировали это с беспощадной ясностью.

ЮЧ Как сегодня, с точки зрения исполнителя, стоит поступать с классикой, чтобы она не теряла свежести и не казалась чем-то сильно устаревшим?

БА Подобно тому, как драматический актер выходит на сцену и произносит монолог Гамлета — и зритель верит, что перед ним не заученный текст, а живое, здесь и сейчас рождающееся переживание, — так должен действовать и музыкант. Когда ему удается сыграть так, словно этой музыки прежде не существовало, возникает подлинное чудо. Для большинства же слушателей так оно и есть: у исполнителя за плечами тысячи повторений одного фрагмента, тогда как человек в зале, возможно, слышит его единственный раз в жизни. И этот единственный раз необходимо прожить с такой убедительностью, чтобы тебе поверили. Ни одно исполнение не тождественно другому, однако музыканту необходимо внутреннее ощущение, что его игра не вторична. Вот почему в конечном счете не столь важно, к какой эпохе принадлежит пьеса — к современности или ко временам Баха.

ЮЧ Говорят, например, что музыка барокко переживает ренессанс, так как ее драйв, ее хитовость перекликается с нашей популярной сценой.

БА К тому же музыка барокко глубоко импровизационна по самой своей природе. Бассо континуо той эпохи во многом напоминает ритм-секцию в джазе (контрабас, клавишные и ударные, к которым присоединяется солирующий инструмент). В этой музыке заложено столько свободы и вариативности, что она живо перекликается с современным джазом. Быть может, мировая музыкальная литература и вправду движется по спирали, и замечательно, что барочная музыка возвращается к нам не с затхлым, нафталиновым ощущением, а во всей своей энергии. Мы, в сущности, понятия не имеем, как именно ее исполняли три столетия назад, — мы можем лишь строить предположения, но, вероятно, вовсе не обязательно пытаться воспроизвести все с абсолютной достоверностью: эта музыка будоражит эмоции настолько, что уже самодостаточна.

ЮЧ А когда джазовая импровизация появляется в контексте старинной музыки, для чего это делается?

БА Вы, вероятно, знакомы с нашей записью, сделанной вместе с Леонидом и Николаем Винцкевичами, — «Джазовые отражения виолончельных сюит Баха». Там, например, второе Бурре из Четвертой сюиты звучит как настоящий джазовый стандарт. Бах и сам по себе сплошные лабиринты: с одной стороны, все кажется необычным, с другой — движение мотива и гармонии абсолютно непредсказуемо… И мы так живо откликаемся на Баха именно потому, что он всякий раз находил небанальные решения, повороты, которые столетиями удерживают его на недосягаемой высоте. Есть мировая музыка — и есть стоящий особняком Бах. Тот факт, что именно к его музыке так часто обращаются ради ее переосмысления, говорит сам за себя: этот настолько богатый универсальный материал почти всегда уместен. Разумеется, при одном условии — если работать с ним с тем талантом, с каким это делают такие люди, как Леонид Владиславович. Даже просто добавив к Баху ритм-секцию, можно добиться чудесного звучания. Мне вообще близка идея кроссовера — как пространства, в котором соединяются, на первый взгляд, несочетаемые жанры. В итоге нередко рождается по-настоящему интересное звучание.

Listen to Bach Jazz Reflection — Leonid Vintskevich on Yandex Music

ЮЧ Необходимо также затронуть тему ваших фестивальных и просветительских инициатив. В моем понимании вы музыкант, ломающий стереотипы, — виолончельный фестиваль, путешествующий проект «Музыкальная экспедиция». Вы возложили на себя некую просветительскую миссию. А что вас к этому подтолкнуло? Что этому предшествовало?

БА Я никогда не ставил перед собой специальной цели заниматься просветительством — сами проекты сложились очень по-разному. Началось все с программы «Поколение звезд»: уже без малого двадцать лет мы проводим циклы региональных концертов в разных уголках России. Идея Vivacello же родилась из личного опыта: побывав на виолончельных фестивалях в других странах, я подумал, что русская школа тоже заслуживает, чтобы у нее был свой праздник. Мне посчастливилось встретить Тамаза и Ивету Манашеровых, поприветствовавших эту идею. Уникальный случай: столь крупный фестиваль проводится при поддержке одного частного фонда, и их личный вклад поистине огромен.

«Музыкальная экспедиция» родилась из желания путешествовать не так, как принято у музыкантов. Мы играем в местах, где прежде никогда не звучала живая академическая музыка, или для тех, кто никогда ее раньше не слышал. Так, со временем у проекта сложилась настоящая миссия: мы открываем людям музыку, а меломанам, которые путешествуют вместе с нами, — новые, порой заповедные уголки. Это стало для нас своего рода образом жизни. Мы балуем себя впечатлениями в теплое время года — чтобы было что вспомнить. Основная география — Россия, однако я стараюсь вывозить проект и за ее пределы. Так появились особые точки на карте: Фарерские острова, эстонские острова, Греция, Венеция. Состоялась «Экспедиция» и в Ереване — мы очень надеемся туда вернуться.

В проекте нет какого-то исключительного новаторства — скорее удивляет, почему никто не додумался до этого раньше. Разумеется, присутствуют свои сложности: каждый раз новые организаторы, локации, непредсказуемая логистика. Но мы охватываем все больше регионов. В этом году, например, во второй раз едем в Калининград и поплывем на корабле по Оби. В прошлый раз с нами был такой состав артистов, который сделал бы честь, скажем, Зальцбургскому фестивалю и собрал бы там полный аншлаг. Мы дали одиннадцать концертов в поселках, куда не ведет ни одна дорога и куда можно добраться только по реке. Говорят, Рихтер и Ростропович в свое время объездили всю страну, но до тех мест, где мы выступали, даже они не добрались.

Я вовсе не пытаюсь возвести это в предмет гордости — мне это невероятно интересно как своего рода антропологическое исследование: что играть публике таких регионов, и каким будет ее восприятие. Поначалу мы опасались слишком серьезной музыки, составили программу из миниатюр, легкой классики, но, к всеобщему удивлению, самую бурную реакцию вызывали именно крупные, глубокие сочинения. Люди, конечно, не живут в полной изоляции, но живая музыка — это совершенно особенное переживание. Так уж устроена наша природа: когда ты слышишь звучание инструмента рядом с собой, внутри у тебя все резонирует.