Во-первых, в номинации появился возрастной лимит в пятьдесят лет. Это позволило избежать ситуацию 2022 года, когда соперничали люди, в композиции собаку съевшие, с теми, кто еще только приступает к этой аппетитной закуске. Во-вторых, хоть количество финалистов с первого конкурса и осталось двенадцать, в положение все же проскользнула одна «ремарка»: мол, по предложению жюри могут быть добавлены еще три места. И судьи с радостью этим воспользовались!

В-третьих, изменились положения для подаваемых произведений. Между сочинением для фортепиано соло и концертом вклинилось требование написать пьесу для вокалиста с аккомпанементом. Причем именно на стихотворения русских поэтов. А вот это уже интересно, ведь такое условие может поставить в тупик не только иностранных участников, но даже и российских: не так часто конкурсы запрашивают камерные жанры. Тем не менее пятнадцать счастливчиков были отобраны, а жюри приготовилось оценивать программы финалистов.

Часть первая. Давайте вполголоса

Малый зал Московской консерватории принял конкурсантов и гостей первого этапа прослушиваний. Но ожидаемого буйства стилей и красок не случилось; наоборот, можно было довольно четко объединить произведения в группы по основным художественным приемам.

Медитативность. Она часто присутствует в произведениях современных композиторов – и далеко не первый год. Конкурсные программы исключением не стали. Так, например, композитор из Китая, лауреат четвертой премии Цао Сюй назвал свое сочинение для фортепиано Walking swing. Название это хоть и подмигивает джазу, все же о других материях, ведь пьеса скорее похожа на Basso ostinato Щедрина, чем на In the Mood. И постепенно произведение начинает разъедать ощущение формы и пространства. Этому, кажется, противоречит малочисленная педаль. Но пианист Алексей Кудряшов ловко сохранял жизнь отдельным звукам лишь пальцами. С таким же заходом начался романс «Я помню, любимая, помню». Однако стоило вступить тенору Игорю Онищенко, как зазвучал вполне себе привычный романс. Тут Шопен промелькнет, там вальсочек заиграет. И все, вся стилизованная кусачесть разбивается о хитрое нововведение в положении.

Другое проявление медитативности выразилось в программе победителя конкурса испанца Хосе Мануэля Гарсиа Ормиго – в его «Винограднике». Тут фокус был на созерцании образов, поэтому, пожалуй, они и звучали настолько «неоимпрессионистично»; чуть более напряженные кластерные ягодные лозы переливались скрытой полифонической фактурой. Правда, с камерно-вокальным творчеством возникли проблемы. Хоть переливчатая фактура а-ля «Бергамасская сюита» и завораживала, и вовлекала, но, как ни старались Елена Кузнецова и Рамиля Баймухаметова над «В снегах», везде слог стихотворения противоречил метроритму музыки. Акценты и ударения предательски съезжали с положенных им мест. Но таковы новые требования, лес рубят – щепки летят. Впрочем, это не помешало автору услышать «браво» в свою честь.

Русскость. Она была, и ее было немало. Из не самого очевидного – музыка лауреата второй премии Алексея Крашенинникова. Например, Вариации на тему «Дайес Айри» (так ведущая огласила название католической секвенции Dies Irae). Это не строгие вариации, они даже, можно сказать, не тематические. Нет, конечно, сама тема хорала Dies Irae здесь есть. Изменяется скорее настроение. Последнее проведение уже звучит спокойно и мягко. Романс «Родное» пошел еще дальше. На довольно ровный, размеренный и понятный аккомпанемент поверх наложен вокал Марии Черниковой. Микрохроматический и неуютный. Где же тут русскость? В состоянии, в духе.

Более понятный подход выбрали Борис Вишневский и лауреат второй премии Светлана Нестерова. Нечто среднее между поздним романтизмом и третьим течением. Главное, что в обеих этих конкурсных работах есть выдержанная стилистика – как внутри произведений, так и между двумя пьесами одного автора. «Люблю тебя, Петра творенье» вписалась бы как влитая в репертуар Эдуарда Хиля, например.

Тут стоит сказать про еще одного конкурсанта, к произведениям которого возникает извечный философский вопрос. Эдуард Кипрский, обладатель бронзы, сам исполнял свои сочинения на фортепиано. С «Легендой» по прочтении Диккенса все вышло прекрасно: получился эдакий вариант этюда «Море и чайки», если бы его писал Прокофьев, а потом бы щедро приправил целотоновыми гаммами. Интереснее поговорить про «Священные знаки». Стилевая неоднородность между вокалом и инструментом звучала даже органично, а общая фактура чем-то отдавала саундтреками Тоби Фокса. Но под конец сочинения, в момент, когда меццо-сопрано Анна Кикнадзе добавила в свой голос драматичного придыхания, внезапно обнаружилось, что Кипрский вышел исполнять свои произведения не только на фортепиано. Между артистами состоялся буквально словесный диалог. И это удивляет! Но разве это не сужает круг исполнителей? Разве не замыкает этот перформанс на композиторе? Вспоминаются слова Мередит Монк: «Грустно, что есть искусство, возможное без меня».

Наконец, самая удивительная тенденция, которая взялась как будто из ниоткуда, – обильное использование репетиций. Они были почти в каждом произведении, причем в разной коннотации. И это не репетитивный минимализм вроде Гласса, скорее перестройка мышления на DAW (Digital Audio Workstation). Например, Дастан Калмаганбетов, лауреат третьей премии, представил два очень лиричных и светлых сочинения, струящихся меланхолией и умиротворением во всей своей полноте. Поэтому его фортепианная соната во многом держала форму благодаря именно штрихам и регистровому разнообразию. Но для ее завершения он выбрал основным двигателем именно линию из репетиций, добавляя и структурируя все в финале, как бы суммируя все размышления в один мысленный фарватер.

Часть вторая. Соревнование в соревновании

Второй этап испытаний проходил в «Филармонии‑2». Три дня на сцене, с которой на всех присутствующих взирал портрет композитора, оркестр «Новая Россия» под управлением Михаила Голикова, Алексея Рубина и Фредди Кадены исполнял новейшие конкурсные работы участников.

Регламент определил, что должны быть представлены произведения для фортепиано с оркестром, по составу не превышающим число музыкантов рахманиновского Третьего фортепианного концерта. Именно концерт стал самым востребованным жанром – их было девять. Еще на конкурсе прозвучали две фантазии и четыре программных произведения.

Если после первого тура оказалось возможным систематизировать участников по группам, то их оркестровое мышление было вполне разнообразным и местами контрастным. Каждый выбрал свой путь написания крупной формы. Одни остались в рамках классического жанра, другие сделали все, чтобы эти ограничения сломать.

Хосе Мануэль Гарсиа Ормиго своим фортепианным концертом Synapsis запустил механизм крутящихся шестеренок, аккуратно приправив этот бег эмоциональными испанскими ритмами. Похожее perpetuum mobile чувствовалось в Концерте Алексея Крашенинникова. Правда, здесь фортепианные повторения были напряженными, нервными и воспринимались как попытка выбраться из лабиринта, в котором за каждый неверный выбор пути оркестровая бич-хлопушка наносила удар.

Светлана Нестерова представила классическую трактовку жанра, где была и кооперация, и конкуренция, а конечная цель соревнования – не победа, а совершенство диалога. А Эдуард Кипрский увидел возможности в ограничении и написал Концерт для левой руки. Партия солиста, сыгранная самим композитором, технически была доведена до максимума.

Дастан Калмаганбетов, Борис Вишневский, Алексей Боловлёнков в свои конкурсные работы вплели национальную тематику. Народная казахская песня «Кусни-Корлан», русская «Белилицы, румяницы вы мои» и авторские мелодии, вдохновленные Ленинградом, составили основу тематизма их опусов.

Историческую тематику подняли в своих партитурах обладательница пятой премии Галина Зиганова, Сяо Цзиньхан и Цао Сюй. Произведения участников из Китая оказались родственны не только потому, что раскрывали историю существования древнейшей цивилизации, но и потому, что обе работы написаны в современных композиторских техниках. Такой же стиль письма остался у Линь Цзяцзе, создавшего концептуальные «Колокола I», «Колокола II» и «Колокола III» и получившего шестую премию.

Программные заголовки своим работам дали Дай Юнбин и Нина Синякова. Музыка в Reverse Light Юнбина с первых тактов вызвала ассоциацию с саундтреком к видеоигре, а концерт Aquatinta Нины Синяковой был отрешенным, невесомым и неземным.

Хотя конкурсные рамки ограничили максимальный возраст участников, все-таки их можно было разделить на молодых и более опытных. Особенно чувствовалось это на прослушивании концертов: некоторые участники, например, Максим Бабинцев, обратились к жанру впервые. А вот концерт Хосе Антонио Толосы Альмасана был уже третьим в творческой биографии композитора.

На церемонии награждения председатель жюри Александр Чайковский полушутя сказал, что в названии Конкурса Рахманинова важно, чтобы именно «композиторы» стояли на первом месте. А еще отметил, что второй конкурс для композиторов оказался гораздо сильнее и интереснее, чем первый. Такая оценка не может не радовать: значит, уровень участников, их произведений и статус индустрии в целом повышаются. Итоги конкурса показывают, что членами жюри ценится музыкальность, ясность формы, эмоциональность подачи и отсутствие принципиально новых композиторских техник. Возможно, этим нужно руководствоваться будущим участникам Конкурса имени С.В. Рахманинова.

Хорошее – повтори

Фортепианные концерты были «визитной карточкой» и композиторского, и исполнительского амплуа Рахманинова. В них композитор объединил классическую трактовку, романтическую виртуозность, русскую идентичность. Современным композиторам пришлось примерить «жанр Рахманинова» на себя, показать владение крупной формой. Конкурсанты выбрали разные пути: одни остались в рамках традиции, другие сделали все, чтобы ее сломать.

Использовать лучшее

Характерный признак концерта – виртуозность. Как усложнить исполнительскую задачу и ради каких целей это делать, решает уже каждый композитор для себя. Эдуард Кипрский увидел возможности в ограничении и написал Концерт для левой руки. Партия солиста, которым на прослушивании стал сам композитор, технически была доведена до максимума. Композиторская виртуозность тоже проявилась – в фугато второй части, которое хоть и не несло в себе излишнего драматизма, но здорово сыграло на контрасте с последующим медленным разделом.

Другое важное качество жанра – взаимодействие между солистом и оркестром. Так или иначе, оно фигурировало у всех участников, но наиболее гармоничное сочетание двух монументальных творческих сил нашла Светлана Нестерова в Концерте №2. Здесь была и кооперация, и конкуренция, а конечная цель соревнования – не победа, а совершенство диалога. Другие атрибуты концерта тоже присутствовали: виртуозность, эмоциональность, образность.

Родное, близкое, свое

Борис Вишневский музыкальным якорем своего Концерта выбрал народную песню «Белилицы-румяницы вы мои». Эту тему использовал и сам Рахманинов в «Трех русских песнях». И по стилю работы, и по звучанию опус Вишневского напоминал раннего Щедрина, особенно его Первый фортепианный концерт.

Другой вариант адаптации фольклора – только теперь казахского – представил Дастан Калмаганбетов. Его фантазия Qusni-Qorlan строится на одноименной народной песне, в которой рассказывается о трагической любви акына Естая к девушке по имени Корлан. Композитор написал монументальную симфоническую картину в духе традиций русского музыкального эпоса. И хотя фортепиано в ней имело сольные разделы, инструмент скорее можно трактовать как еще один голос оркестра.

Хотим нового!

Некоторые участники, хотя и решили остаться в структурных традициях концерта, наполнили их современным звучанием и техниками. Слово «современный» здесь означает то, что манера их письма неклассическая.

Максим Бабинцев, музыка которого на первом туре подходила под определение «новых техник», на втором туре оказался не так радикален. Благозвучные лирические эпизоды, конечно, разбивались вторжениями диссонансов и аккордов, однако не были критически вызывающими.

А вот Линь Цзяцзе, автор конкурсной трилогии «Колокола», от своей концепции не отошел. В отличие от камерного тура, в этот раз пианисту Алексею Кудряшову не требовалось время для препарирования фортепиано. Однако во время исполнения он играл не только по клавишам рояля, но и по струнам. Еще на первом этапе прослушивания возник риторический вопрос о жизнеспособности произведения, и сейчас оказавшийся актуальным. Зато Концерт ответил на вопрос, почему все три своих конкурсных произведения автор озаглавил «Колокола»: в финале сочинения фортепиано подражает звоннице. Аллюзия была достаточно убедительной, хотя не такой масштабной и разнообразной, как у Рахманинова, и больше напоминала технику, используемую минималистами.

Больше повторений

Да, репетитивная техника, ставшая любимым приемом на этапе камерных прослушиваний, не обошла стороной и симфонические произведения. Например, фортепианный концерт Synapsis, который написал Хосе Мануэль Гарсиа Ормиго. Пианистка Елена Кузнецова с самого начала запустила механизм крутящихся шестеренок и виртуознейше довела его до финала, аккуратно приправив этот бег эмоциональными испанскими ритмами. Благодаря такому сочетанию концерт, с одной стороны, получился целостным, но в то же время вариативным, где даже медленные разделы тематически активно развиваются.

Похожее движение стало пульсом концерта Алексея Крашенинникова. Правда, здесь фортепианные повторения были напряженными и воспринимались как нечто нервное. Будто мы находимся в лабиринте, а за каждый выбор неверного пути, приводящего в тупик, следует удар – его вовремя наносила оркестровая бич-хлопушка.

Не переборщить с эмоциональностью

Сочетание зацикленных музыкальных фигур и мелодическая линия, состоящая из повторения ходов, стали основой фортепианного концерта Aquatinta Нины Синяковой. Во всем произведении ощущалась некоторая отрешенность. Если музыка выражает внутренние искания композитора, то это сочинение явно писалось не в самый радостный жизненный период. Буквально все было пропитано драматизмом, а накал страстей не снижался с показателя «выше среднего».

У кого было достаточно эмоций, так это у Галины Зигановой в «Памятовании». Произведение создано в память о жертвах трагедии в Беслане. Несмотря на болезненную, жестокую и вызывающую сочувствие тему, композитор не ушла ни в драматизм, ни в трагедийность, ни в истерику.

(не)Концерты

Из пятнадцати работ шесть не были названы концертом для фортепиано с оркестром. Хотя некоторые из них вполне вписываются в это определение по количеству частей, распределению ролей, их контрастности. Таким был, например, трехчастный Reverse Light Дай Юнбина. С первых тактов музыка вызвала ассоциацию с саундтреком к видеоигре. И еще сильнее ощущение ирреальности оказалось во второй части, когда звучание арфы, колокольчиков и флейты нарисовало картину таинственного чарующего леса.

Схожими по концепции и средствам ее достижения оказались «Сказание десятитысячелетней давности» Сяо Цзиньхан и Tai Ping II Цао Сюя. Они базировались на раскрытии истории существования древнейших цивилизаций, в первую очередь родного для композиторов Китая. Другая объединяющая черта заключена в том, что обе работы написаны в современных композиторских техниках.

«Ленинградская фантазия» для фортепиано с оркестром Алексея Боловлёнкова (ставшая, с легкой подачи ведущей, почему-то для левой руки) – одно из самых запоминающихся сочинений конкурса, возможно, за счет музыкальной мобильности и регулярного переключения между разделами: здесь были и вальс, и марш, и этюд; и задорность, и суровость. При этом вся фантазия звучала очень целостно и неоднообразно.

Хотя на конкурсе оценивали композиторов и их сочинения, не последнюю роль играло исполнение конкурсных произведений: эмоциональность солистов и монументальность оркестра. Сначала о солистах. Часть произведений исполняли сами композиторы. Рискнули сесть за рояль те же конкурсанты, что и в Малом зале консерватории: Хосе Антонио Толоса Альмасан, Эдуард Кипрский, Алексей Боловлёнков, Нина Синякова. Хотя авторское исполнение считается самым достоверным и убедительным, в этот раз оно сработало не везде. Самыми запоминающимися – как в эмоциональном, так и в техническом плане – оказались Елена Кузнецова, исполнительница концерта Хосе Мануэля Гарсии Ормиго, и Николай Мажара, который сыграл работу Светланы Нестеровой.

Что касается оркестра, то за три конкурсных дня «Новая Россия» вместе с дирижерами Михаилом Голиковым, Алексеем Рубиным и Фредди Каденой совершила настоящий подвиг. Хотя на музыкальных «олимпиадах» подобного формата каждому коллективу приходится нелегко (представьте, 25 раз сыграть «Утес»), для работы в композиторской номинации нужно иметь особую эмоциональную и профессиональную смелость. Ведь исполнить только что написанную музыку, которая не просто еще не стала репертуарной, но даже ни разу не звучала, – не то же самое, что играть знаменитые симфонические произведения. Это понимали и члены жюри: по завершении прослушиваний председатель Александр Чайковский вручил заслуженную «первую награду» именно коллективу.

А первую премию на самом конкурсе в композиторской номинации получил испанец Хосе Мануэль Гарсиа Ормиго, вторую премию разделили Алексей Крашенинников и Светлана Нестерова. На третьем месте – Дастан Калмаганбетов и Эдуард Кипрский. Хотя оценка стала суммой впечатлений от обоих этапов конкурса, можно сделать вывод, что членами жюри ценится музыкальность, ясность формы, эмоциональность подачи и отсутствие принципиально новых техник. Возможно, это характеристики, отличающие зрелых композиторов от молодых. Хотя концептуальность Линя Цзяцзе не осталась незамеченной, и его «Колокола I», «Колокола II» и «Колокола III» получили шестую премию.

Генеральная репетиция

Ну и наконец, в-третьих – самое любопытное, пожалуй, – изменились положения для подаваемых произведений. Между сочинением для фортепиано соло и концертом вклинилось требование написать пьесу для вокалиста с аккомпанементом. Причем именно на стихотворения русских поэтов. А вот это уже интересно. Такое условие может поставить в тупик не только иностранных участников, но даже и российских – не так часто конкурсы запрашивают камерные жанры. Тем не менее 15 счастливчиков были отобраны, а Малый зал Московской консерватории и жюри приготовились оценивать ту часть программы участников, что не требует оркестра. И несмотря на увеличение количества конкурсантов и обширную географию, вдруг в репертуаре стали складываться определенные паттерны.

Медитативная меланхолия

По большому счету репетитивность и своего рода заклинательность часто присутствует в произведениях современных композиторов – и далеко не первый год. Конкурсные программы исключением не стали. Так, например, композитор из Китая Цао Сюй назвал свое сочинение для фортепиано Walking swing. Но название это хотя и подмигивает джазу, все же о других материях, ведь пьеса скорее похожа на Basso ostinato Щедрина. Атональные пробежки, разведенные по предельным регистрам, зацикливаются, цепляются звеньями друг за друга и передают между собой это стазисное состояние лимба. Как бы ни были злобны басовые рычания, на четвертой или пятой их итерации, отличающейся разве что акцентами, они начинают разъедать ощущение формы и пространства. Этому, кажется, противоречит малочисленная педаль. Но пианист Алексей Кудряшов ловко сохранял жизнь отдельным звукам лишь пальцами. Резкое снятие, потом тут же резкая атака делали паузу между ними звенящей. С таким же заходом начался романс «Я помню, любимая, помню». Однако стоило вступить тенору Игорю Онищенко, как зазвучали привычные мотивы. Тут и Шопен промелькнет, там вальсочек заиграет. И всё, вся стилизованная кусачесть разбивается о хитрое нововведение. Если не кормить ни одного внутреннего волка, то выживут романтики.

Другое проявление медитативности выразилось в программах испанца Гарсия Ормиго Хосе Мануэля и китайца Дай Юнбина – в их пьесах «Виноградник» и «Фантазия по Весне». Тут фокус был на созерцании образов, поэтому, пожалуй, они и звучали настолько «нео-импрессионистично». С отличием лишь в оттенках: чуть более напряженные кластерные ягодные лозы переливались скрытой полифонической фактурой, а спокойная переменно-ладовая пастораль звучала, как музыка Говарда Шора, только с пентатоникой и щепоткой Хиндемита. Правда, с камерно-вокальным творчеством проблемы у авторов возникли одинаковые. Как ни старались пианистка Елена Кузнецова и сопрано Рамиля Баймухаметова над «В снегах», как ни выпевали все контрапункты пианист Даниил Саямов и тенор Тихон Горячев в «Я умираю в пустыне» – везде слог стихотворения противоречил метроритму музыки, из-за чего акценты и ударения предательски съезжали с положенных им мест. Но таковы новые требования, лес рубят – щепки летят. Впрочем, это не помешало авторам услышать «браво» в свою честь.

А как же «юзабилити»?

Есть такой тип произведений, о которых критики слагают дифирамбы, а люди на трансляции пишут: «А я-то думал, что тут музыка будет. Пойду слушать пианистов». Такая реакция была на «Большое интермеццо» для фортепиано и «О хвале и хуле» Максима Бабинцева. Честно, сначала скепсис пал на исполнителя, но в арсенале Максима Пурыжинского были хорошие исполнения и атональных, и алеаторических произведений, с которыми схожа музыка конкурсанта. И трудно сказать, в чем несостыковка, – мелодизм хороший, а гармония неплохая. Но даже в зале это звучало… блекло? Возможно, аккордика с заполнением просто не так сильно выделялись на фоне остальных конкурсантов.

А вот вопросы другого порядка возникали к Линь Цзяцзе, который в своих «Колокола I» и «Колокола II» предписал исполнителям уже не новую, но выделяющуюся на фоне других технику. Несколько мучительно долгих минут перед каждой пьесой Алексей Кудряшов методично помечал и глушил струны рояля, чтобы потом их бить, щипать, тереть и многое другое. И хотя вкупе со «шпрехгезангом» Мэньвэнь Чжан в сиквеле это создавало довольно холодящий душу эффект, проявилась извечная проблема утилитарности. Хочется воспринимать Конкурс Рахманинова как бенчмарк и показ музыки, которая потом будет звучать много и везде. А эти пьесы просто не смогут выбиться из фестивальной среды с ее подготовленными роялями.

Тут стоит сказать про еще одного конкурсанта, к произведениям которого возникают вопросы. Эдуард Кипрский сам исполнял свои сочинения на фортепиано. С «Легендой» по прочтении Диккенса все вышло прекрасно: получился эдакий вариант этюда «Море и чайки», если бы его писал Прокофьев, а потом бы щедро приправил целотоновыми гаммами. Интереснее поговорить про «Священные знаки». Стилевая неоднородность между вокалом и инструментом звучала даже органично, а общая фактура отдавала саундтреками Тоби Фокса. Но под конец сочинения, в момент, когда меццо-сопрано Анна Кикнадзе добавила в свой голос больше воздуха, внезапно обнаружилось, что Кипрский вышел исполнять свои произведения не только на фортепиано. Между артистами состоялся буквально диалог словами через рот. И это удивляет! Но разве это не сужает круг исполнителей? Разве не замыкает этот перформанс на композиторе? Автору виднее!

Честности для, не только Эдуард Кипрский вызвался сам исполнять свои сочинения. Так же поступили, например, Нина Синякова и Толоса Альмасан Хосе Антонио. Случилась интересная параллель между их романсом «Мое одиночество» и «Пятью воспоминаниями» для фортепиано соответственно. Они неестественны. Вокальная пьеса, исполненная совместно с Вероникой Хорошевой, старательно развивается по канонам жанра, но внутри нее творится саморазрушение. Настроение музыки колеблется от умиротворения до истерики. В сравнении с этим «Воспоминания» могут показаться детским лепетом: аллюзия на классику, забавная прыгающая мелодия с мордентами и походная песня. Но все это смахивает на проект Everywhere at the End of Time, посвященный проблеме деменции, – радостные моменты, что постепенно стираются из сознания, оставляя после себя лишь зияющую пустоту. Отсюда возникают неуверенности и запинки. Или не отсюда. В этих конкурсных работах слышится огромный потенциал для интерпретаций, жаль, не идеальное по своей выразительности исполнение его смазало.

Алексей Боловлёнков тоже решился на подвиг самостоятельного исполнения своей программы. И в его случае даже иногда казалось, что автору не хватит техники. Однако же каждый раз успевал удачно вывернуть пальцы. Зато он смог в полной мере раскрыть все краски своих пьес. Токката-фантазия памяти Слонимского, конечно, звучала поначалу больше как Букстехуде, но с появлением фирменных сопоставлений Сергея Михайловича, мастерской работой с тембром и фактурой – все стало на круги своя. Да и Романс-фантазия Боловлёнкова тоже больше смахивал на токкату, но тут поводья перехватывала мелодия, и напряжение спадало.

Интрига нарастает

Там Русью пахнет

Русская мелодика. Она была, и ее было немало. Из не самого очевидного – музыка Алексея Крашенинникова. Например, Вариации на тему «Дайес Айри» (Dies Irae в прочтении ведущей). Это не строгие вариации, они даже, можно сказать, не тематические. Нет, конечно, сама тема хорала Dies irae здесь есть. Изменяется, скорее, настроение. Последнее проведение уже звучит спокойно и мягко. Романс «Родное» пошел еще дальше. На довольно ровный, размеренный и понятный аккомпанемент наложен вокал Марии Черниковой. Микрохроматический и неуютный. Где же тут русскость? В состоянии, в духе. Более понятный подход выбрали Борис Вишневский и Светлана Нестерова. Нечто среднее между поздним романтизмом и третьим течением. Главное, что в обеих этих конкурсных работах есть выдержанная стилистика: как внутри произведений, так и между двумя пьесами одного автора. «Люблю тебя, Петра творенье» вписалась как влитая в репертуар Эдуарда Хиля. Пожалуй, эти три композитора имеют большие шансы на высокую оценку.

Повторите, пожалуйста

Наконец, самая удивительная тенденция, которая взялась как будто из ниоткуда, – обильное использование репетиций. Они были почти в каждом произведении, причем в разной коннотации. Взять первого участника: Дастан Калмаганбетов представил два очень лиричных и светлых сочинения, струящихся меланхолией и умиротворением во всей своей полноте. Поэтому его фортепианная соната во многом держала форму благодаря именно штрихам и регистровому разнообразию. Но для ее завершения он выбрал основным двигателем именно линию из репетиций, добавляя и структурируя все в финале. Галина Зиганова написала для конкурса очень яркие и озорные «Шалости», игриво сыгранные Михаилом Турпановым. Они звучат то как этюды Черни, то как «Детская» Мусоргского. Для вокала же ею сочинены три довольно виртуозных романса на стихи Цветаевой. Валерия Терейковская исполнила их и глазом не моргнув, но под конец первого все внезапно словно останавливается. Это у вокала началась «старушечья партия» – спокойные и ровные репетиции, которые замедляют все движение перед прыгающим вторым романсом.

И даже последняя участница прослушиваний – Сяо Цзыньхан – не удержалась от этого приема. Сыгранное Русланом Разгуляевым произведение «Ветер, серебро луны, вода» в целом демонстрирует множество техник: тут и бас, нисходящий на секунду, при этом сыгранный нонами, словно это восточная поэма. Есть и безударно взятые ноты, добавляющие некий спиритический отзвук. Ну и, конечно, потоки ветра иллюстрируются ею через репетиции, выписанные волнообразной динамикой. И это лишь несколько примеров.

Впереди нас ждут исполнения концертов для фортепиано с оркестром – нелегкая проверка полифоничности мышления конкурсантов. Мы услышим и триквел «Колоколов», и «Обратный свет», даже сольную партию для левой руки. Главное, чтобы это прослушивание и эти сочинения не стали лишь генеральной репетицией перед концертом, а продолжали звучать.

Поговорим об «Утесе»