«Книга для струнных» (Livre pour cordes) Пьера Булеза и «Пути III» (Chemins III) Лучано Берио соседствовали с мировой премьерой нашей современницы Ольги Раевой – пьесой «Серафим». А во втором отделении прозвучала музыка Микиса Теодоракиса из оперы «Антигона», дополненная чтением фрагментов из античных пьес.

С одной стороны, такое соседство кажется логичным: Булез, Берио и Теодоракис родились в один год, 1925-й, и сопоставить их «лицом к лицу» – значит создать коллективный портрет поколения, появившегося сто лет назад. В свою очередь, вещь Раевой превращает этот юбилейный парад в диалог отцов и детей. С другой же стороны, между Булезом/Берио и Раевой – стилевая пропасть. Равно как и между ними всеми и Теодоракисом. И, наверное, весьма непросто будет найти слушателя, которому бы в одинаковой степени понравились все опусы программы.

Но как ни относись к тем или иным сочинениям, нельзя не признать, что исполнялись редкости, и упустить возможность услышать их вживую было бы обидно. Неудивительно, что в зале присутствовало немало композиторов, музыковедов, критиков, знатоков современной музыки, придирчиво выбирающих мероприятия для посещения.

Тем не менее Ярослав Тимофеев в своем виртуозном конферансе стремился рассказать об очень сложной музыке так, чтобы она оказалась понятна даже неофитам. И хотя пояснения, что такое тритон или тремоло, целевой аудитории подобных вечеров могли показаться избыточными, упрекать Тимофеева в ориентации лишь на широкую публику никак нельзя. Его лаконичные и выразительные вербальные интерпретации произведений могли в равной степени заинтересовать и случайных гостей, и коллег по цеху.

Так, в Livre pour cordes Булеза ведущий прозорливо обратил внимание на романтические интонации, столь несвойственные этому композитору. И этот неожиданный ракурс позволил услышать сочинение французского мэтра по-новому. «Книга для струнных» выросла из «Книги для квартета» 1948-1949 годов. В 1962-м Булез сделал расширенную версию, а в 1968-м оркестровал первые две части (Ia и Ib) для состава из шестидесяти музыкантов.

Начинается произведение в духе Веберна, но постепенно аскетизм уступает место эмоциональности, а фактура уплотняется, теряет дискретность, формирует звуковые «облака» – подчас разреженные, прозрачные, иной раз – предельно плотные, когда кажется, что оркестр превращается в огромный пчелиный рой. Здесь еще нет той цельности, что появится в поздних булезовских шедеврах – Repons, Sur Incices, Anthemes II, но есть богатство фантазии и исследовательский драйв: что еще можно сделать с таким составом?

Пожалуй, РНО под руководством Юровского не хватило детализации и контрастов, ювелирной работы по сопоставлению плотности, объема, интенсивности звучания. И все же сама готовность коллектива взяться за такой опус – уже героизм. Ну а для слушателя (читателя?) «Книга» в любом случае оказывается увлекательным аттракционом: редко когда можно услышать столь крупный темброво-монолитный коллектив, вдобавок еще и так разнообразно использованный.

Центральным же событием концерта стало исполнение «Путей III» Лучано Берио, сложнейшей партитуры для альта, девяти инструментов и оркестра. Как и булезовская «Книга для струнных», оно выросло из предыдущих опусов – «Пути II» и «Секвенции VI». Но звучание его, основанное на тремоло и репетитивности, кажется куда более монолитным и цельным. Возможно, дело в яркой альтовой партии, неизбежно ведущей за собой внимание слушателя. Сергей Полтавский с честью справился со своей задачей солиста, преодолев технические сложности Берио и продемонстрировав глубокое взаимопонимание с оркестром.

Не менее эффектным оказалось и соло в последнем произведении первого отделения. В «Серафиме» Ольги Раевой Юлия Биховец играла на трех саксофонах, и сам облик этих инструментов, сверкающих золотом, работал на создание образа ангела. Формально оставаясь на территории авангарда, Раева, однако, сделала нечто противоположное Булезу и Берио, предпочтя диссонансам трезвучия, а нервности и экспрессивности – медитативное любование красотой.

В какой-то момент оно казалось даже чрезмерным: бесконечное фрулато саксофона, напоминающее воркование птиц, парило над мягкими умиротворяющими гармониями оркестра, и музыка неизбежно обретала черты фонового сопровождения для занятий йогой. Но оригинальная работа с тембрами, неожиданные сочетания саксофона (трактованного отнюдь не джазовым образом) с инструментами оркестра заставляло следить за музыкальной тканью с неослабевающим вниманием.

Если бы РНО ограничился одним лишь первым отделением, концерт стоило бы признать безусловным успехом. Но второе отделение подпортило это впечатление.

Прозвучавшая после антракта музыкально-драматическая композиция «Спор веков» представляла собой чередование симфонических фрагментов из оперы Микиса Теодоракиса «Антигона» с декламацией текстов древнегреческих пьес (Эсхил, Софокл, Еврипид, Аристофан). И можно было бы закрыть глаза на избыточный театральный пафос чтецов Максима Хританкова и Эльдара Трамова (в конце концов, это дело вкуса), если бы сама музыка оказалась хоть сколь-нибудь интересной.

Увы, партитура композитора, известного публике прежде всего по кинохиту «Сиртаки», не поднималась над уровнем стандартного саундтрека из какой-нибудь телеэкранизации мифов Древней Греции. И как ни перечисляй заслуги Теодоракиса перед своим народом, как ни описывай его благородство и героизм во время войн (а Ярослав Тимофеев был красноречив), музыку это не спасет. Тем более в соседстве с Булезом и Берио.

Вины оркестра и тем паче Дмитрия Юровского, взявшего на себя труд переоркестровать выбранные фрагменты, здесь нет. Дело в самом материале – прямолинейном, банальном (разумеется, на каждом шагу – греческие лады, куда же без них) и лишенном харизматичности.

Впрочем, по отношению к творчеству лидеров второго авангарда это действительно другое пространство. И многим слушателям, наверное, даже комфортнее в нем, чем в искрящихся атональных потоках дармштадских экспериментаторов. А главное, РНО, поставив в программу мало кем слышанный опус Теодоракиса, позволил удовлетворить любопытство – разве не за этим многие и приходят в «Другое пространство»?

Тройной концерт после Бетховена