По просьбе Евгении Кривицкой (ЕК) Максим Замшев (МЗ) расшифровал прототипы, раскрыл некоторые секреты романа и обсудил его драматургию. 

ЕК Роман о музыкантах – редкость. Проще написать о любом творческом человеке, ведь у музыканта – много завязано на специфике профессии, технологии. Поэтому почти всегда оказывается, что автор имеет личный музыкальный опыт. Расскажите о себе. 

МЗ Мой опыт – двойной: и бытийный, и студенческий. Бабушка моя, Елизавета Петровна Бельская, возглавляла Бюро пропаганды советской музыки в самый ее расцвет, с 1960-го по 1970-й год. В детстве я много слушал ее рассказы о Хренникове, Свиридове, Щедрине. На протяжении 10 лет мы ездили каждый июнь в Дом творчества «Руза», где я видел всех этих знаменитых людей, начиная с шестилетнего возраста, наблюдал их не за работой, не в лучах софитов, а в бытовой жизни. Тогда я не мог предположить, что однажды захочу всё это описать. 

Кроме того, моя квартира в композиторском доме на Студенческой улице – где жили с семьями Эдисон Денисов, Мечислав Вайнберг, с которым я очень дружил, Роман Леденёв, Борис Чайковский, даже одно время – Александра Пахмутова. Поэтому композиторский кооператив на улице Огарёва – сейчас это Газетный переулок – описан по живым воспоминаниям. 

Потом я и сам увлекся сочинением, поскольку в музыкальной школе, где я учился весьма безуспешно на виолончели, композицию вел Владимир Михайлович Блок. Он очень хорошо умел работать с детьми, увлечь их.  

ЕК А почему виолончель? Такой громоздкий инструмент? 

МЗ Ну, как раньше отдавали учиться в музыкалку – чтобы ребенок на улице не пропадал. Обучение на фортепиано стоило дорого, 20 рублей, а на виолончели – 2 рубля 50 копеек. В общем, чтобы продолжать музыкальное образование, мне пришлось в 13 лет взяться за ум и за два года наверстать упущенное, получить диплом по фортепиано, с которым я пошел в Гнесинское училище. Поступил на дирижерско-хоровое отделение, после первого курса ушел в армию, потом доучился. Поэтому как трудятся музыканты – тяжело, ломая скулы, «вставляя спички» в глаза, – знаю изнутри.  

Моя судьба сложилась так, что я поступил в Литературный институт, музыку надолго забросил, писал книги о «большой жизни» – все-таки музыкальная среда достаточно изолированная. Но наступил момент, когда захотелось юношеский опыт воплотить в книгу.  

ЕК Красной нитью в «Концертмейстере» проходит история композитора Александра Локшина, реального человека, обвиненного в свое время в сотрудничестве с органами и доносах. Что вас заинтересовало в его судьбе? 

МЗ Мне всегда нравились произведения Локшина, но я не могу сказать, что его личная драма стала импульсом. Вначале я создал собирательный образ композитора Льва Норштейна – это абсолютно вымышленный персонаж. Но затем задумался об историческом контексте, об окружении. Композиторы большого круга знали Локшина. Михаил Меерович о нем много рассказывал, и я понимал, что это волновало музыкантов. Упомянул его раз, другой, и как-то он сам вошел в канву романа. Прочитал книги сына Локшина, потратившего тридцать лет, чтобы доказать невиновность отца. Так что процентов на 70 я опираюсь на документальные источники, хотя это не ЖЗЛ. Я не ставил целью досконально точно описать его биографию – есть и вымысел, и художественные преувеличения. Лапшин (в романе изменены две буквы в фамилии) окружен персонажами как реальными, так и вымышленными. Если книга сможет привлечь вновь внимание к его творчеству, то будет хорошо – оно незаслуженно оказалось на периферии внимания артистов. Локшин был большой фигурой – это и Дмитрий Шостакович признавал, и Мария Юдина, и Рудольф Баршай. 

ЕК А вы как считаете: Локшин не доносил на Веру Прохорову? Все обвинения, выдвинутые ею и поддержанные Святославом Рихтером и его окружением, ложные? 

МЗ Я склонен верить его сыну. Да и музыка говорит о многом. 

ЕК Гений и злодейство – несовместны? 

МЗ Сложный вопрос – на него не ответишь быстро. Другое дело, что тогда среда была очень переплетена. И сейчас, открой все архивы, многие репутации были бы порушены. 

ЕК А главный персонаж – Арсений, получивший травму руки и психологический комплекс боязни сцены? 

МЗ Алексей Султанов оказался в такой ситуации на Конкурсе Чайковского в 1986 году: за час до жеребьевки он уронил крышку рояля на палец, и врач констатировал перелом… Ничего другого, кроме этой ситуации, его с моим главным героем не связывает. Главная идея романа – показать людей, которые волею обстоятельств не смогли прожить жизнь так, как были достойны по уровню таланта. Эта тема меня волновала. Хотелось, чтобы роман нес и просветительскую функцию. На его страницах упомянуто много конкретных произведений, и, быть может, читатели заинтересуются ими и захотят что-то послушать. В интернете сейчас много всего, и я знаю, что некоторые люди, встретив в тексте, например, название прелюдии «Шаги на снегу» Дебюсси, открывали для себя этого композитора. У меня подробно речь идет о «Мимолетностях» Прокофьева, упоминаются Скрябин, Лист… Возможно, что чтение романа кого-то сподвигнет расширить горизонты. 

ЕК «Театральный роман» Булгакова перекликается с вашим в том аспекте, что и вы погружаете читателя в повседневную жизнь артистов – в вашем случае, в композиторскую среду. Для вас важно, чтобы читатель угадал прототипы? 

МЗ Все, кто реальные, – названы: Шостакович, Вайнберг, Хренников. Остальные – это собирательные характеры. Если вы пытались угадать, то это комплимент мне – значит, удалось сделать похоже. Еще имеет значение Борисоглебский переулок, в котором до 1958 года жили мои мама и бабушка. Естественно, всё мое детство я слышал рассказы об этой вороньей слободке, об ужасных соседях, о тяжелых бытовых условиях дома, который строился как приют для сестер милосердия, там были не комнаты, а своеобразные кельи. Кстати, когда в романе уже обозначилась тема Локшина, то я прочел в его биографии, что те страшные события разворачивались тоже в Борисоглебском переулке. Я счел, что это не просто совпадение, а знак, что я на верном пути.  

ЕК Как вы сами относитесь к советскому времени? Существует ностальгическая волна – часть наших сограждан считает, что тогда было лучше, честнее, был расцвет искусства, а теперь всё разрешено, а гениев нет. 

МЗ Я все-таки помню то время достаточно хорошо. Родившись в 1972 году, я прожил значительную часть сознательной жизни в СССР. У меня нет каких-то великолепных воспоминаний: конечно, меня окружали хорошие люди, но помню невероятную тоску – ничего не посмотришь, никуда не сходишь, книги, пластинки – дефицит. Думаю, что ностальгия по советской власти связана с тем, что произошло в 1990-е годы. Хаос, беспредел, унижение многих достойных людей нищетой невольно обращали их мысли в прошлое.  

ЕК У вас в романе – внутренний диалог эпох: послевоенных лет и конца 1980-х. Идея «переклички» времен возникла с самого начала? 

МЗ Я хотел начать с 1985 года – он ключевой, и потом идти дальше, но потом созданные мной герои оказались столь сложны, что потребность прояснить какие-то вещи повела меня назад. И сильно расширять рамки романа в нашу сторону стало невозможно, иначе бы он неимоверно разросся. 

ЕК Похожая конструкция в «Брисбене» Евгения Водолазкина – тоже, кстати, о музыканте.  

МЗ К моменту, когда я прочитал «Брисбен», мой роман уже был закончен. Но я даже вздрагивал в какие-то моменты от того, что мы оба погрузились в наше советское прошлое. Роман тонкий и очень интересный, на мой взгляд. Еще вышел роман Павла Крусанова «Яснослышащий» – в один год сразу три книги о музыкантах. 

ЕК В советское время Владимир Орлов написал свою книгу «Альтист Данилов», получившую большую популярность. Она вам известна? 

МЗ Да, конечно, я как раз учился в училище, когда она вышла. Прошло много лет, я с тех пор не перечитывал, но помню, что она произвела большое впечатление. Там сильно влияние Булгакова, и Орлов этого не скрывал. Вообще, когда пишешь, не надо ни на что ориентироваться. Я в этот период даже перестаю читать современную прозу, потому что какие-то стилистически интересные вещи могут «прилипнуть». 

ЕК Дом творчества «Руза», который я, как и вы, нежно люблю, – тоже легендарное место, но в романе ему не нашлось места. Нет ли желания написать вторую часть, чтобы описать ту особую атмосферу, природу? 

МЗ Несомненно, когда начинал писать, возникало желание отправить героев в «Рузу». Но – не получилось, не уехали. Герои часто ведут себя не так, как хочется автору. Но «Руза» – это как раз то, что у советской власти было хорошего. Попытка создать для творческих людей оазис, где они могли бы не сталкиваться с людьми других социальных слоев. Я помню столовую – средоточие светской жизни: там внизу были бар, телевизор и бильярд. Тихон Николаевич Хренников много сделал для комфорта композиторов: не сравнить с соседней писательской «Малеевкой», где – маленький прудик, общий корпус. А композиторы имели отдельные коттеджи, пляж, речку, лодки. Целая вселенная! 

ЕК А ваш отец тоже был композитором? 

МЗ Да, он писал песни. Всё мечтал вступить в Союз композиторов, но не случилось. Он закончил Ташкентскую консерваторию, и мне кажется, ему не хватало самодисциплины, чтобы серьезно заниматься творчеством. 

ЕК Вы так спокойно об этом говорите, что его карьера не сложилась? 

МЗ Он давно ушел из жизни и фактически с семьей не жил, так что его метания меня не затронули. В интернете есть три его песни, видно, что они вполне качественные. А больше ничего не сохранилось. 

ЕК А каковы ваши взаимоотношения с музыкой сейчас? 

МЗ Иногда, когда пишешь, хочется для настроения что-нибудь поставить. Например, обожаю фортепианные сонаты Моцарта: включаешь – и больше ничего тебе для счастья и не надо. Восхищаюсь исполнением Владимира Горовица, хотя по темпам, если бы мы ему подражали, нас бы выгнали из училищ и консерваторий. Техника феноменальная! Иногда в Шопене он играет пассажи так быстро, что человеческий мозг не может это осознать. Я очень люблю Станислава Нейгауза, записей осталось немного, но его интерпретации Скрябина, Дебюсси – это что-то невероятное. В магии превращения фортепиано из ударного в певучий инструмент Нейгаузу равных нет. 

ЕК Ваш топ-3 в плейлисте? 

МЗ Симфонии Малера, импрессионисты – Дебюсси, Равель. В последнее время много слушаю Юрия Буцко – очень интересный композитор.