Время летело, все стремительно менялось, и в 2013-м появилась сенсационная запись «Нормы» с участием Чечилии Бартоли и маэстро Джованни Антонини, в которой помимо всего прочего еще и поменялись местами сопрано и меццо-сопрано, будто бы даже возвращая историческую справедливость, поскольку Беллини писал главную партию именно для меццо Джудитты Пасты, а Адальджизу – для лирической колоратуры Джулии Гризи. Но Чечилия Бартоли совершила очередную революцию не только в корректировке вокальных амплуа donna prima и donna seconda, но и дав понять, что масштаб большой трагедии пробивает на катарсис куда более сильный и яркий, когда является в воплощении маленькой женщины, идеальный пример которой подала сама. Надежда Павлова подхватила огонь и азарт этой идеи, став достойной преемницей великой итальянки, ее эффектной русской рифмой.

Путь к вершине «Нормы» у Надежды проходил с разных сторон света. В ее багаже есть и традиционный итальянский след в лице Лючии, Виолетты, Джильды, и Моцарт (Фьордилиджи, Донна Анна, Констанца), и французы (все женщины в «Сказках Гофмана» Оффенбаха), и даже Эльза в «Лоэнгрине» Вагнера, и Цербинетта в «Ариадне на Наксосе» Штрауса, и тем более русские девы Марфа и Волхова. То есть, с одной стороны, она подошла к решению вопроса во всеоружии – с чувством вердиевской страстности, моцартовского психологизма и рационализма выразительных средств, немецкого конструктивизма, французской чувственности, русской сердечности. С другой – это был первый Беллини, первый шедевр зрелого бельканто в ее богатой коллекции героинь и стилей.

В Пермской опере была постановка «Нормы», появившаяся в 2022 году в режиссуре хореографа Максима Петрова, которая, не получив достаточной поддержки и понимания критики и публики, да и в силу нешуточной кадровой сложности была снята. Премьеру тогда пели Вероника Джиоева, Элона Коржевич и Мария Баянкина – певицы более крупногабаритных категорий. Не исключено, что и Надежда Павлова ждала своего появления в этом спектакле, но ей досталось куда более перспективное – концертное – исполнение: этот формат отпускает фантазию и певцов, и слушателей на волю вольную, не сковывая их воображение и мечтания поселять своих героев там, где музыка велит.

Однако и концертные исполнения не обходятся без ограничителей, которым оказывается прежде всего видение дирижера. Как несколько лет назад Мигран Агаджанян на пермской премьере, так и в этот раз Владимир Ткаченко первыми аккордами-ударами увертюры забивали жесткие милитаристские сваи в основание оперы. Но если Агаджанян тут же разгонял тяжесть римского ига космической летучестью сокрушительных темпов, то Ткаченко не скрывал своих намерений строго и академично прочитать стратегически важную партитуру. В некоторой несинхронности линий струнных, которую было трудно не услышать в судорожном беге шестнадцатых, как будто отражался страх и трепет героев за судьбы рода и племени, а в нехватке легато, словно в нехватке кислорода у струнных, хотелось бы слышать продолжение жесткой милитаристской концепции. Однако условия партитуры Беллини все же требовали иной слаженности и грациозности.

Выход Надежды Павловой мгновенно перестроил систему слушательского внимания, оставив оркестр на втором плане. Ее выход по-рыцарски достойно подготовили мужчины, задав систему координат жизни и смерти между фундаментом и устоями верховного жреца Оровезо, ее отца в исполнении баса Рустама Касимова с его темным благородным звуком, и пламенем страсти римлянина Поллиона в облике пылкого обольстительного тенора Бориса Рудака. Сопрано вышла неспешной кошачьей походкой, представ в элегантном струящемся платье цвета хаки, соединившем в своем фасоне элементы далекого прошлого и прагматичного настоящего – силуэты хитона и летнего коктейля. Прическу украшала длинная коса – символ женской силы, мудрости, связи с природой. Театральность без труда прочлась и в облике Адальджизы в деликатном исполнении Наталии Лясковой в темно-голубом платье с оторочками в ирландском стиле.

Исполнение Надеждой Павловой партии Нормы от начала до финала выглядело мастер-классом по укрощению чувств и самоотречению. Стремление скрывать правду, сдерживать и до головной боли контролировать (даже гиперконтролировать!) в броне строгого рацио «огнедышащую лаву» запретной любви, богатейшую женскую природу своей чувственности и сексуальной свободы чувствовалось в струнной натянутости каждой линии, предельно точном интонировании фиоритур, в ослепляющей ясности языка. Дистанция и желание показать котурны своего положения жрицы чувствовались и в ее отношениях с Адальджизой, которая рядом с ней казалась «мыслящим тростником», точнее, тростиночкой, не говоря об изменнике Поллионе, где боролись желание вернуть время вспять и тут же уничтожить того, кто доставил ей столько страдания. Рядом с такой партнершей со стальными нервами трудно приходилось сладкому, хоть и небезуспешно норовившему казаться усиленно героическим тенору Борису Рудаку, который проявил в тот вечер чудеса своего вокала.

И надо было слышать, как ждал чудес от своей любимой жрицы хор, ловя каждый жест, каждый поворот фразы Нормы, в силах жертвоприношения которой было изменить судьбу мира.