ММ Настасья Хрущева в своей книге «Метамодерн в музыке и вокруг нее», которую было бы неправильным здесь не упомянуть, пишет: «Метамодерн подразумевает, что сам разговор о нем – бесполезен». И все же – что для вас метамодерн?

ЯК Название эпохи, в которой мы живем.

ВФ Метамодерн ведет себя как фотон во время опыта с интерференцией: чем больше мы пытаемся его наблюдать и описывать, тем проще и примитивнее становятся формы, которые он начинает принимать.

ММ Вы называете себя проводниками в мир метамодерна. Можно ли сказать, что вашим проводником туда стала именно Настасья Хрущева?

ЯК Да!

ММ Когда речь заходит о метамодерне, на ум приходят его составляющие: новая простота, новая искренность, осцилляция… Проявляются ли эти позиции в вашем творчестве?

ЯК Думаю, перечисленные явления проходят сквозной линией через всю нашу деятельность. Для программ концертов и перформансов мы стараемся выбирать предельно искреннюю и чаще всего, надеюсь, простую и понятную музыку, способную растрогать и сообщить эмоцию каждому слушателю.

ВФ Подписываюсь под каждым словом. Добавлю про осцилляцию: почти все программы наших выступлений построены на постоянном колебании между академической (Рахманинов) и андеграундной (Летов), предельно тихой (Сильвестров) и предельно громкой (Уствольская), светлой (Карманов) и темной (Хрущева) музыкой.

ММ Каким образом вы подбираете репертуар для концертов и перформансов? Можно ли сказать, что для вас важнее эмоциональный, а не рациональный аспект?

ЯК Очень точно подмечено!

ВФ Подбор репертуара осуществляется по принципу работает/не работает. Мы считаем, что правильно подобранная последовательность музыки, текста или действия может усилить аффект, заложенный в произведении.

ММ Одной из задач, которую вы перед собой ставите, является поиск русского культурного кода. Какими качествами должна обладать отечественная академическая музыка сегодня, чтобы вы сказали: «Да, это то, что мы искали»?

ЯК Что является русским культурным кодом, а что нет – понятие очень субъективное и, скорее всего, зависящее от того контекста и окружения, в котором проходило взросление человека. Мы всегда выбираем музыку на уровне чувственного восприятия и никогда не идем на уступки – например, не берем в программу что-то общепринято «русское», если эта музыка кажется нам неактуальной или несвоевременной в данный конкретный момент.

Формату концерта не хватает концентрации на главном – на музыке.

ММ Во время дискуссии на фестивале вы высказали точку зрения, что уважаете такую современную музыку, посыл которой можно понять без обращения к композитору за разъяснением. Что это – тотальная усталость от гиперсложных современных партитур, «тихий ультиматум», выражаясь словами Валентина Сильвестрова?

ЯК Абсолютно верно! Также мне очень близка мысль Стравинского о том, что музыка не выражает ничего, кроме самой себя. Из этого следует, что музыка как чистое искусство должна быть способна выражать себя сама, без помощи извне.

ВФ Это попытка воспринять искусство как средство последней надежды, в ситуации, когда религия, философия, политика и наука уже бессильны чем-либо помочь человеку.

ММ Одним из направлений вашего творчества является движение от концертности к перформативности. Формату концерта, на ваш взгляд, сегодня чего-то не хватает?

ЯК Формату концерта не хватает концентрации на главном – на музыке. Мы против того, чтобы фигура исполнителя выходила на первый план, наша задача – создать наилучшие условия для передачи аффекта того или иного музыкального произведения.

ММ Когда говоришь «перформанс», сразу вспоминаются знаменитые акции Сергея Курёхина. Его влияние на вас, несомненно, чувствуется. Но насколько вы сами его ощущаете? Отталкиваетесь ли от курёхинских идей?

ВФ Безусловно, мы наследуем традициям Сергея Курёхина и его «Поп-механики». Более того, можно сказать, что мы решили взять на себя ответственность за «поиск нового языка», о котором Сергей говорил в передаче «Музыкальный ринг» 1985 года.

ММ Ваше выступление на фестивале называлось «некий перформанс». Я уловила в этом наименовании намеренное стилистическое принижение, указание на «незначительность» происходящего. Что вы хотели передать этим названием?

ЯК Честно говоря, не чувствую в слове «некий» негативного подтекста. Очень красивое слово, показывающее, возможно, желание автора избежать какой-либо конкретики в определении жанра мероприятия. Вместе с тем для меня это срабатывает и как отсылка к названию одного из моих любимых музыкальных произведений – «Некоего концерта» Юрия Ханона.

Чем больше мы пытаемся наблюдать и описывать метамодерн, тем проще и примитивнее становятся формы, которые он начинает принимать.

ВФ Название было выбрано исходя из прямого значения слова «некий»: какой-то; некоторый; малоизвестный. Кроме того, я, как это принято в метамодерне, позаимствовал название у великого и ужасного театрального режиссера Романа Муромцева.

ММ Давайте поговорим о театре. С этого сезона вы много работаете в театральной сфере – это и театр «Особняк», и площадка «Узел». Как обогатил вас этот опыт? Есть ли точки соприкосновения у современного театра и современной академической музыки?

ЯК Точек соприкосновения гораздо больше, чем может показаться. На мой взгляд, всем музыкантам было бы полезно посмотреть на свою концертную работу через призму театра. Думаю, опыт работы в театре точно влияет на наше восприятие и исполняемой музыки, и самого ритуала концерта, а значит, и на восприятие аудитории. Но не мне судить о том, как этот опыт нас обогатил. Приходите на наши мероприятия!

ВФ Мне кажется, формат концерта сам по себе очень театрален, разве что вместо актера, произносящего текст, на сцене находится музыкант, воспроизводящий музыкальный текст руками, ногами или при помощи дыхания. Наше объединение многим обязано полученному театральному опыту – это работа со сценографией, с композицией, текстом, актерами (которые становятся практически неотъемлемой частью наших мероприятий), со светом, выстраивание драматургии, многое другое.

ММ Осенью вы получили два диплома высшей театральной премии «Золотой софит» за спектакль «67/3. одна ночь из жизни трех композиторов» и за музыкальное оформление спектакля «Зверь!» режиссера Романа Муромцева. В 2022 году стали лауреатами премии Сергея Курёхина. Нуждается ли академический андеграунд в широком признании?

ЯК За последние пятьдесят лет было создано огромное количество сильных по воздействию, глубоких по содержанию и невероятно красивых по звучанию произведений – как со стороны академических композиторов, так и в области андеграундного искусства. Я считаю, что эта музыка однозначно заслуживает широкого признания и активной популяризации, которой мы и занимаемся в силу своих возможностей.

ВФ Не нуждается в каком бы то ни было признании, но, безусловно, нуждается в распространении и донесении до массового слушателя. Дальше каждый делает свой выбор сам – слушать Веню Д’ркина или Дору.

ММ С недавних пор вы ведете авторский курс в Санкт-Петербургской консерватории. Кого вы учите и чему?

ЯК Мы помогаем всем желающим из числа студентов консерватории искать красоту в бесконечном пространстве современной музыки.

ВФ Мы хотим дать возможность студентам консерватории получить альтернативный взгляд на то, какой может быть современная академическая музыка. А именно – продемонстрировать, что она не обязана быть излишне сложной, сверхконцептуальной, экспериментальной и тяжелой для восприятия. Мы пытаемся вернуть молодым музыкантам любовь к мелодии, восхищение простыми гармониями – тотальным ре мажором или соль минором – и манифестировать красоту как достаточное обоснование для существования музыкальной композиции.

Юбилей в кромешной темноте

Восстание масс бессмысленно, беспощадно и живет по своим законам, но игнорировать его глупо, поэтому композиторы XX века не могли не обратиться к хиту Вивальди – «Временам года». Два таких произведения-диалога, Второй концерт для скрипки с оркестром «Американские времена года» Филипа Гласса и «Воробьиную ораторию» Сергея Курёхина, исполнил камерный оркестр «Дивертисмент» в Большом зале Санкт-Петербургской филармонии. «И того, и другого называют то гением, то шарлатаном», – сказал о героях концерта во время вступительного слова скрипач Илья Иофф, художественный руководитель, солист и дирижер оркестра.

Второй скрипичный концерт американского минималиста Филипа Гласса не поверхностно цитирует или грубо деконструирует музыку Вивальди. Репетитивность, лежащую в его идейной основе, можно рассматривать как современную радикализацию методов, которыми работали во времена барокко. Только если в XVIII столетии многочисленные повторения одного и того же пытались заретушировать рамплиссажами и варьированием различных музыкальных параметров, то в XX веке эти повторы специально суют слушателю прямо в уши. Бесконечное тиражирование практически идентичных конструкций создает парадокс: произведение, которое из-за многочисленных репетиций материала должно было бы превратиться в бесформенное однородное болото, наоборот, максимально фокусирует внимание, создает события вселенского масштаба из мельчайших изменений ритма или мелодии. В этот момент на ум приходит восклицание недальновидных критиков Брамса («Композитор опять создает музыку из пустоты!»), только повторенное уже с постмодернистской иронией.

В концерте постоянно проявляются заигрывания со старыми формами и моделями: то послышится тень La folia, то почти оформится подобие одного из многочисленных барочных кадансов. Гласс постоянно подмигивает, улыбается уголком рта и заметает следы, поэтому от исполнителей требуется особенный тип экспрессии. Сбивчивое романтическое дыхание эту музыку разрушит почти сразу, поэтому важно находить тонкую грань между механистичностью и выразительностью. Музыканты «Дивертисмента» после небольшой раскачки в начале первой части набрали нужные обороты и добились слаженной выразительности, в которой непрерывная пульсация «Американских времен года» соединилась с их бесконечной непрерывностью.

Беспечный бадминтон

На протяжении всего концерта Гласса хочется поймать за руку и наказать за шарлатанство. Но он вечно выворачивается. Сначала кажется, что концерт построен на «красивых мелодиях», но стоит прислушаться, и понимаешь, что все мотивы по бетховенской традиции незаконченные. Каждый из них, сыгранный однократно и отдельно от других, ничего интересного из себя не представляет. Музыкальный смысл они обретают, только оказываясь в бесконечном движении и повторении, организация которых требует виртуозной композиторской мысли. Казаться фикцией, ей не являясь, – жест одновременно изящный и радикальный, задумывался он таким или нет.

Сергей Курёхин относится к тому типу людей, которые могут говорить любую чепуху (например, «Чайковский ведь то же самое, что Бах, только сумасшедший»), а ты слушаешь с открытым ртом и внимаешь каждому слову. Дело здесь не в пресловутом шарлатанстве, а в огромной искренней вере самого Курёхина во все, что он делал, и в таланте, переплавлявшем любой мусор в искусство. «Воробьиная оратория», для исполнения которой к оркестру присоединились вокалистки Вера Чеканова и Алиса Тен, – пример такой блестящей «кучи малы».

Композитор, кажется, собирает вместе все подряд: романсовидные завывания, мюзикловый пафос, сумасшедшие соло контрабаса (с которыми виртуозно справлялся Владимир Волков), минималистские повторения и отголоски, собственно, Вивальди. Магия же состоит в том, что ни в один из моментов исполнения все это хулиганство не кажется шаблонным, безвкусным или примитивным. Если Гласс подмигивает, то Курёхин смотрит прямо в глаза и улыбается во весь рот.
Этой музыке бы звучать где угодно, кроме стен бывшего Дворянского собрания. Тем парадоксальнее, что сегодня, когда по лекалам меттерниховской Австрии подлинная музыкальная жизнь утекает с крупных концертных площадок на периферию, «Воробьиная оратория» внезапно оказывается в Большом зале филармонии полностью на своем месте.

Космический пришелец из России

В голове звучат слова Лимонова: «Если “художник” не приходит в конце концов к отрицанию индивидуализма, к пониманию того, что нужна сверхчеловеческая величина, которой он мог бы стать частью, то такой “художник” остается карликом навсегда. Его ждут тусовки, телешоу, пьянки, пошлость, пустота и заурядная смерть от инфаркта или рака простаты. Курёхин умер от саркомы сердца».

Музыка этого композитора, его невероятные сценические проекты, глубина размышлений и яркость-и-смелость высказываний убеждают: жил Курёхин вдохновенно-влюбленно – в звуки, в поиски смыслов и в движение Света. В искусство и в парадокс… В саму Жизнь… И влюбленность его, как инфекция, проникала во все, что он сотворял и транслировал, заражая тех, кто подключался к его творчеству.

Я и прежде поражался курёхинским перформансам в рамках его проекта «Популярная механика». И раньше неостановимо восхищался его «Воробьиной ораторией». Но при детальном знакомстве с тем, что он вытворял, Курёхин просто ошеломляет…

О клавишнике-кудеснике Сергее Курёхине по прозвищу Капитан я, как и многие, узнал в начале – середине 1980-х – он участвовал в записи альбомов ленинградской, глубоко андеграундной тогда, группы «Аквариум»…

В музыкальном явлении, получившем название «русский рок», можно перечислить немало одаренных, талантливых, по-своему уникальных персонажей. Как правило, то были: плюс-минус харизматичные лидеры групп, почти-певцы-поэты, фронтмены и шоумены с ярким даром имитации явно шизофренических телодвижений. Гораздо реже встречались убеждающие лирики и штучные виртуозы, поражавшие уровнем владения инструментом и калиброванностью музыки.

Примечательно, что классический «русский рок» базируется не столько на музыке и звуке, и даже визуализации сценического действа, сколько на Слове и способах его донесения до слушателя. И зачастую все те одаренные, талантливые, по-своему уникальные персонажи являлись лишь стремящимися петь стихослагателями или юродивыми, облачавшими чувства в звучание Слова. В отечественной рок-музыке именно Слово – не звук, не мелодия, не владение инструментом, не техническая оснащенность и не ослепительность шоу, а Слово, выданное голосом изнутри души, – по части передачи эмоции и воздействия оказалось ценнее иных составляющих. Может, потому, что «В начале было Слово…»?

И тем удивительнее, что самым многогранным, непредсказуемым, постоянно ищущим и меняющимся, и не то что талантливым, а – не побоюсь этой категории – гениальным артистом «русского рока» является, в моем понимании, музыкально оснащенный Сергей Курёхин. Именно он, композитор-авангардист, тот человек, который более остального проявил себя в работе отнюдь не со Словом, а исключительно со звуком, с категориями, символами и абстрактными образами, и создал не умозрительную – авторскую (!) – творческую Вселенную…

Курёхин значительно больше и глубже любой жанровой принадлежности: и рока, и джаза, академической музыки и фолка, или того же авангарда. Курёхин – Космос. Огромный, непознанный, издалека чарующий, а при детальном рассмотрении нередко и пугающий своей громадностью и непрогнозируемостью. Может, поэтому в массовом сознании и восприятии так трудно постижима его музыка – такая же необычная, как и он сам, часто непонятная и всегда одновременно и тревожная, даже драматичная, и ёрническо-ироничная…

История гласит, что родившийся 16 июня 1954 года в Мурманске в семье морского офицера мальчик Сережа Курёхин уже в четыре года поражал музыкальной памятью и игрой на фортепиано. С ранних школьных лет выступал с разного рода коллективами – от любительского эстрадного оркестра до филармонического джазового ансамбля.

С детства многократно изгонялся из учебных заведений: сначала из школы, позже – в Ленинграде – из Музыкального училища имени М.П.Мусоргского при консерватории и из Института культуры имени Н.К.Крупской, где обучался на фортепианном, оркестровом и дирижерском отделениях. Диплома о высшем образовании Курёхин так и не получил.

С начала 1980-х в качестве приглашенного пианиста-виртуоза он сотрудничал со знаковыми ленинградскими рок-группами «Аквариум», «Кино» и «Алиса». Участие Курёхина в записи их альбомов обогатило звучание, а в ряде случаев и вполне определенно подняло на высокий уровень творчество этих ансамблей, ставших культовыми.

А в 1984 году Курёхин, уже тогда яркий Художник, для которого в искусстве не было никаких границ и авторитетов, оформил в собственный арт-музыкальный проект «Поп-механика» начатые им еще в конце 1970-х дерзкие сценические эксперименты с разнообразными музыкальными и театральными жанрами и стилевыми направлениями. И в присутствии сотен, а то и тысяч зрителей он шокирующим, провокационным, но неизменно художественным образом выворачивал наизнанку устоявшиеся представления о традиционных формах искусства – и академического, и популярного. И публика в буквальном смысле испытывала шок, наблюдая импровизированные шоу, в которых одновременно могли участвовать несколько десятков самых разных артистов… В выступлениях принимали участие курёхинские приятели-музыканты – рокеры и «академисты», джазовые авангардисты и народники, военный оркестр и официальные эстрадные певцы. Привлекались также дефилирующие модели и декламирующие поэты,  циркачи и беременные женщины, гуси-куры, а то и коза или корова… Те, кто не играл на инструментах, создавали некое концептуальное сценическое действо. И всем этим – казалось бы – хаосом дирижировал и организованно управлял неповторимый Курёхин. Сам он шутя называл «Поп-механику» «поликлиникой»…

Вообще-то, «Популярная механика» (Popular Mechanics) – это основанный еще в 1902 году американский научно-популярный журнал. Он существует до сих пор, в разные годы публиковался на девяти языках, в том числе и на русском. Издание охватывает широкий спектр тем, и названия некоторых рубрик – «разработка новых технологий», «техно-шоу», «космос», «фантастика» – впрямую применимы к тому, что с участниками своего одноименного арт-проекта прилюдно проделывал Курёхин, которого пресса нарекла «хулиганом-гением».

Его композиторский дар очевиден в «программных», философских вещах, таких как рок-психоделическая авангардная «Поп-механика» или хорально-оркестровая Esoteric; в игриво-мелодичной и безупречной, с привкусом диксиленда пьесе «Увези меня на другой берег океана». Да и в простых жанровых зарисовках Курёхин эмоционально точен… Это лаконичные «Флейта на ноте», «Танцующая вилка», «Любовь с первого взгляда», «Лунатик II» (в которой слышится перекличка с итальянской поп-песней Felicità – Курёхин точно бобер, строящий свою хатку из всего, что «под руку» попадется).

А уж бесподобная его «Воробьиная оратория», как мне представляется, – вершина курёхинского музыкального творчества. Достойный отдельного повествования подлинный гимн генезису бытия.

Как музыкант и композитор Курёхин стал известен и признан на международном уровне еще в 1980-е. Работал для кино – написал музыку для более чем двадцати картин, в нескольких фильмах участвовал как актер.

Он любил повторять: «Искусство должно быть свежим, иначе какой в нем толк?» Или: «Меня интересует в искусстве то, что я не совсем понимаю… От искусства мне очень хочется катарсиса. Хотя бы два-три раза в жизни».

Неиссякаемый придумщик и «гонщик», автор многочисленных мистификаций, глубокий, ироничный и оголенно-самоироничный, о себе он говорил: «Я ложный гуманист и псевдодезинформатор… Я не интересуюсь политикой – меня интересует только движение новой магии и звуковой террор. Я ученый. Научный аскет. Сторонник фундаментальной науки. Постоянно делаю открытия. Совершенно бескомпромиссно исследую тайны природы».

Начитанный интеллектуал, Курёхин ловко жонглировал терминами и категориями, интриговал и провоцировал. Словно пытался смехачеством камуфлировать парадоксальность своего восприятия мира и то, что в силу устоявшихся мнений и стереотипов люди не в состоянии разделить его взглядов.

Не стало этого необычного человека 9 июля 1996-го от редчайшего заболевания – саркомы сердца. В 42 года он во сне покинул этот мир. Вот ведь, и в этом оказался нетривиален…

Сергей Курёхин поражал всем, что выносил на суд аудитории, – музыкой, арт-шоу и заявлениями, некоторые из которых стали национальными мемами…

Незадолго до ухода, в середине 1990-х, Сергей к изумлению либерально ориентированных сотоварищей-музыкантов увлекся радикальной политикой. Коллеги по цеху думали – шутит.

В пору андеграунда его окружали знаковые представители неофициального отечественного искусства, герои эпохи и властители дум – «иных уж нет, а те далече»… А Курёхин – задолго до нынешнего тотального раскола мнений и гражданских позиций – в поисках новых смыслов почему-то выбрал философию евразийства и политику как новую точку приложения творческой энергии… И слабо верится, что он шутил…

Ныне в его честь назван ежегодно проводящийся в Петербурге Международный музыкальный фестиваль SKIF (Sergey Kuryokhin International Festival). Фестивали его имени проходят также в Амстердаме, Берлине и Нью-Йорке. В городе на Неве основаны Фонд и Центр имени Сергея Курёхина. Учреждена курёхинская премия в области современного искусства.

Можно ли описать Космос? Вряд ли…

Ошеломляющий Капитан. Шутник с грустным взглядом, пришелец с воробьиной душой… Курёхин – гений. Парадоксов друг.

Его талант соразмерен  категории Время. Во всей его Бесконечности. Оказалось ли Время, в котором он жил, соразмерно его таланту, его безусловному гению? Не уверен… Думаю, что Личности-Художнику такого невиданного калибра «современность» его эпохи всегда будет мала и несвоевременна.

Спасибо за пример смело думать и легко, глубоко и весело выражать себя в творчестве и менять этот мир. Спасибо за музыку. За уникальную авторскую Вселенную.

И-и-и… с Юбилейным Юбилеем по версии 7.0, Капитан…

Честь имею!

Выпускающим продюсером альбома был Николай «БигНик» Богайчук, и «Танец пасечников» стал его последней работой. Почти одновременно вышел и CD «Всякое дыхание…» Трио Евгения Гречищева, выдержанный в этой же прекрасной эстетике. Отметим и еще одну тенденцию: многие музыканты обращаются к песенной традиции предыдущих десятилетий и к классической музыке как к темам для импровизации, а то и просто как к источнику вдохновения. На «Танце пасечников» звучат «Половецкие пляски» Бородина. Эта музыка, получившая аранжировку, кажется, уже во всех представимых стилях и жанрах, тут предстала неожиданно – креативно и чуть задумчиво.

Остальной материал альбома создавался участниками трио, в котором каждый может считаться лидером. Евгений Гречищев – известный джазовый педагог, работает в Московской детской музыкальной школе имени И.О.Дунаевского, Московском училище эстрадно-джазового искусства РАМ имени Гнесиных; автор учебника по джазовому фортепиано. Владимир Голоухов играл и с западными суперзвездами, и с российскими независимыми музыкантами, заведовал музыкальной частью в московских театрах, создавал джазовые проекты, из которых самыми заметными стали ансамбль Pervoe Solnce и трио Kle2Go. Все его группы исполняют не грузящую, нетрудную для восприятия музыку. Среди проектов Владимира и дуэт с контрабасистом, импровизатором и преподавателем Денисом Шушковым. Музыканты вновь сотрудничают в «Залесском джазе», и инструмент Дениса отлично дозирует возможность солировать и необходимость поддерживать коллег.

Участники трио летом отдыхают на дачах, расположенных недалеко от старинного города Переславля-Залесского. Эта территориальная привязка подсказала название группы и, естественно, повлияла на звучание, на дух альбома. Под джаз на «Танце пасечников» приятно и легко двигаться, можно, импровизируя, мягко танцевать – он получается упругим, не только нежным, но и приятно звонким, раскованным и мастерским.

Вернер Линдеманн
Майк Олдфилд в кресле-­качалке
Бомбора

Поклонники одной из самых популярных современных рок-групп Rammstein, увидев имя автора, конечно же, примут боевую стойку, и не напрасно. Действительно, автор – известный в ГДР детский писатель и отец Тилля Линдеманна, предстающего в книге во всем мятежном обаянии юноши из страны бывшего соцлагеря. Музыке здесь, несмотря на название, места почти не нашлось – упоминание пластинки того же Майка Олдфилда и группы Scorpions, конечно же, не в счет. В целом это наблюдение главы семейства за взрослением нагловатого подростка, отметающего дисциплину, семейные ценности и еще не определившегося, как ему строить жизнь. По мнению прошедшего вой­ну отца, отрок ведет себя неясно – и именно эта неясность пугает посильнее, чем все страшилки еще даже в грезах не возникших Rammstein. Увы, до того, как Rammstein покорили вершины, Вернер Линдеманн не дожил.

Запутанная семейная история – мать Тилля в книге возникает лишь эпизодически, его подруги то и дело подкидывают проблем, но, как поясняется в завершающем книгу интервью Линдеманна-­младшего, во многом все это – продукт творческой фантазии Линдеманна-­старшего. Воспринимать книгу как подлинную семейную хронику, пожалуй, не стоит, но сама манера изложения – неторопливая, но при этом плотная, известная всем, кто знаком с литературой ГДР, позволяет погрузиться в очень непростой и тревожный период жизни Германии, уже отчетливо ощущающей треск Берлинской стены. В конфликте отца и сына, так же, как и в противостоянии Восточной и Западной сторон, – конфронтация старого и нового. Скрытое личное опасение в несостоятельности многолетних традиционных ценностей и закипающая энергия молодой силы еще сосуществуют под крышей семейного загородного домика. И никто из героев книги даже во сне не видит чаши многотысячных стадионов, так же, как миллионы юных поклонников Rammstein вряд ли могут представить, что у огромного монстра с микрофоном папа – детский писатель.

Фил Коллинз
Я еще жив
Автобиография
Бомбора

Первая обширная русскоязычная биография как Фила Коллинза, так и отчасти выдающейся британской группы Genesis. Отношение к Коллинзу у почитателей рок-музыки двоякое. Для одних – после выхода из состава Genesis вокалиста Питера Гэбриэла и начала лидерства в ней Коллинза группа закончилась. Для других – только началась. Тем не менее практически все едины в одном: Фил Коллинз – выдающийся барабанщик и исполнитель, странным образом долгое время умудряющийся совмещать работу в умной арт-роковой группе и запись успешных и действительно качественных поп-пластинок. Коллинз настолько умело и доброжелательно вовлекает читателя в подробности своей биографии, что уже в самом начале повествования, испытываешь стойкое желание купить всю дискографию Genesis на виниле, а в финале становишься поклонником еще и сольного творчества, ранее казавшегося всего лишь качественной фоновой музыкой для прибрежного буржуазного ресторана.

Главный недостаток русскоязычной версии книги – некомпетентная редактура текста, увы, типичная для многих «музыкальных» книг, выходящих потоком. Впрочем, режущие любительские толкования общеизвестных музыкальных терминов, погоды, к счастью, не делают и погружению в мир Коллинза почти не мешают. Учитывая современные интернет-­возможности, многие из упоминаемых малоизвестных песен, киноролей или сессионных записей можно найти не отвлекаясь от чтения, а отдельные негласные выводы пойдут на пользу всем музыкантам. Например, любвеобильный Коллинз, к счастью, ни разу не доверил вести свои дела ни одной из своих пассий. Что, как показывают мировая (за исключением, разве что тандема Оззи Осборн – Шерон Арден) и отечественная практики, неизменно приводило как к личной деградации лидера, так и к творческому кризису всего коллектива. Все пережитое на амурном поприще позволяло Коллинзу не только входить и выбираться из алкогольных трипов (о которых мало кто знал из почитателей этого неизменно веселого и обаятельного дядьки), но и создавать настоящие шедевры. И несмотря на то, что именно крайне сложным личным переживаниям места в книге уделено больше, чем куда более занимательным творческим подробностям, автобиография одного из самых харизматичных музыкантов британского рока – образец честного и поучительного литературно-­музыкального повествования.

Джоанна Стингрей
Русский рок. История
(фотографии, интервью, документы)
АСТ

Это третий, завершающий том в многолетнем романе несостоявшейся американской певицы и одного из важнейших менеджеров в истории российского рока. Появившиеся несколько лет назад в интернете редкие, сделанные Стингрей фото рок-героев взбудоражили интересующуюся общественность, но идея издать снимки одним красивым фотоальбомом отклика у автора не нашла. Условной и, как оказалось, успешной «нагрузкой» к нынешнему изданию стали два тома описаний «приключений» – «Стингрей в Стране Чудес» и «Стингрей в Зазеркалье», иногда занимательных, иногда откровенно наивных и, по словам очевидцев, порой грешащих отдельными отступлениями от истины. Тем не менее игра стоила свеч, и картина рок-н-ролльного бытия середины – конца 1980-х годов получилась весьма яркой. Все та же наивность вопросов в интервью смелой американки к представителям русского рока с лихвой компенсируется уверенными ответами самих спикеров – еще фактически запрещенных, но уже абсолютно готовых к тому, чтобы стать «звездами». Документы, фиксирующие отношения с партиями, правительствами двух стран, личные письма и фрагменты газет – настоящий слепок эпохи. Ну и наконец, то, ради чего все затевалось: фотографии молодых Гребенщикова, Курехина, Науменко, Мамонова – яркие, качественные и бесконечно динамичные. Именно такие могла сделать только безбашенная американка, переживавшая в тот исторический период, вероятно, самое яркое музыкально-­романтическое впечатление своей жизни.

Владимир Полупанов
Артисты тяжелого поведения
ИД «Вездец»

Автор книги – бессменный музыкальный обозреватель газеты «Аргументы и Факты», так же как и Стингрей, переживает и описывает свой опыт в музыкальной среде. Дело ему пришлось иметь с фактурой, разительно отличающейся от той, что досталась его американской коллеге. Массовая журналистика 1990-х – 2000-х по большей части, увы, сводилась к развлечению толпы (нежели к ее просвещению) и воле газетного руководства, требовавшего увеличения тиража за счет смакования финансовых и интимных подробностей жизни артистов, не сильно совмещающихся с музыкальной аналитикой и продвижением новых талантов. Тем не менее описание Полупановым коллизий и «бурь в стакане воды», к которым, по большому счету, сводится деятельность большинства героев повествования, выглядит, во всяком случае, забавно и весело. Разборки, обидки, судебные тяжбы, закулисная возня, пьянки-­гулянки и прочая «светско-­индустриальная» канитель, поданные в привычной для автора легкой и ироничной манере, пускай и наталкивают на один грустноватый вопрос «что все это было!?», но отлично объясняют положение дел. Сложно сказать, задавался ли этой целью сам автор, или здесь вопрос читательского отношения, но желающим попробовать разобраться в том, как выстраивалась сегодняшняя ситуация с массовой отечественной поп-музыкой, прочтения этой книги не избежать. Ну и о главном: именно здесь вы найдете одно из самых объемных, убедительных и всеохватывающих многочастных интервью с Аллой Пугачевой и абсолютно уникальную беседу с Сергеем Курехиным. Такие достойные персонажи, как Марк Нопфлер, Deep Purple, Depeche Mode и группа «ДДТ», вынесенные для привлечения на обложку, в книге отсутствуют. Вероятно, оставлены на второй том, а ради них его точно стоит подождать.