Что особенного в Шарон Эяль? Ее танец прошибает до спинного мозга публику любой стадии богемности; ее танец пытаются копировать хореографы всех рангов и возрастов; ее танец выворачивает кишками наружу все, что мы раньше знали о движении. Немало, в общем, особенного. Танцевальному критику же Эяль дает уникальную по сегодняшним меркам привилегию: рассуждать о телесности, не чувствуя себя при этом безмозглым генератором модных трюизмов. Ее работы действительно раз за разом заставляют думать и писать о теле – теле артиста, теле спектакля, теле танца. Delay the Sadness – новый этап экспериментов с телом. Это не ломка и не переизобретение себя с нуля, но последовательная эволюция, когда к давно найденным и отшлифованным приемам добавляются вкрапления свежих идей.

Каждая работа Эяль начинает свое постепенное развертывание с простейшего элемента – шага. Именно он задает всему дальнейшему движению характер, фактуру и направление развития. Из этого ядра танец начинает разрастаться, мутировать, взрываться изнутри и собираться заново. Обычно такой первичный шаг – одна из форм судорожного семенения на полупальцах, давнего ноу-хау, которое слегка варьируется от спектакля к спектаклю. Delay the Sadness удивляет: он неожиданно открывается классическими тандю, простейшим па и основой балетного класса. Вслед за этим начинают меняться другие элементы пластического языка. Кордебалет Эяль (восемь человек) перестает сутулиться: на смену конвульсивно изогнутым положениям плеч приходит классический эпольман. Периодически в гуще пластики возникают арабески, туры и поддержки.

Неожиданная начальная гармония недолговечна. Оно и понятно, ведь, судя по названию, грусть мы не отменяем, а просто отодвигаем подальше. Болезненные судороги почти сразу начинают вторгаться в хрупкий порядок, завязывается сложная борьба. Однако оба контрастных хореографических модуса Delay the Sadness связывает одно важное качество: движение в каждом из них строится на наборе правил и ограничений. Свою фирменную пластику спазмов Эяль конструирует, держа под контролем почти каждое движение и каждый мускул в теле танцовщиков, а не полагаясь на свободу и импровизацию. Про классический танец и говорить нечего – тотальный контроль над телом здесь подразумевается по умолчанию. В результате на сцене рождается не то противоборство, не то симбиоз двух хорошо организованных противоположностей.

Классические формы работают не только на уровне отдельных движений, но и на уровне спектакля как целого. Эяль любит превращать своих артистов в одно слипшееся от пота тело танца. Оно медленно пульсирует, меняет форму, распадается на атомы и собирается снова, от него временами отделяются единичные частицы. Именно контрапункт части и целого, их меняющиеся сложные соотношения – один из главных сюжетов работ Эяль. В Delay the Sadness она решает работать традиционно: артисты здесь образуют вполне стандартный кордебалет. Они выстраиваются в шеренги, разбиваются на пары (случайного гендерного состава) – в общем, все почти как в обычном балетном спектакле. При этом Эяль иногда может спокойно заставлять всех делать одно и то же: скрытая гениальность ее пластики в том, что она абсолютно по-разному преломляется телом каждого из участников спектакля.

Музыкальная дорожка, созданная Джозефом Лэймоном, очень похожа на то, что для Эяль много раз делал диджей и перкуссионист Ори Личтик. Лаконичный звуковой поток а-ля минимализм плавно меняет свои основные параметры: размер, текстуру и интенсивность. Начинается музыка как простенький около-лендлер, на сцене ведь почти бальные танцы; постепенно трехдольность перетекает в двудольность; затем возникает подобие хорала; потом звук вырождается в низкочастотное гудение. На сцене в этот момент остаются двое: Керен Лури Пардез и Даррен Девейни – давние соратники Эяль. Их дуэт мало похож на балетные па-де-де внешне, но идентичен им по внутренней сути. Он есть триумф статики над движением. Артисты не танцуют, а сплетаются друг с другом и перетекают из одной позы в другую. Поэтому композитор и хореограф убирают из музыки пульсацию: само время должно растечься и стать безразмерным.

Радикальная новизна Delay the Sadness создается, неожиданно, через обращение к прошлому. Очертания классического танца и до этого отдаленно угадывались в работах Эяль, теперь же они видны отчетливо. Один из самых оригинальных пластических языков будто оголяет перед зрителем свой внутренний каркас, скелет, до того надежно спрятанный за слоями тканей и кожных покровов. Приходит ли Шарон Эяль к классическому танцу? Временно им увлекается? А может, возвращается? Одно можно сказать уверенно: она не играет, не изображает, не симулирует, а глубоко понимает и тонко чувствует danse d’école. Эяль – одна из тех немногих, кого сегодня можно назвать хореографом. Delay the Sadness в очередной раз это подтверждает.

На пуантах и без них