Сергей Луговской тем не менее очеловечивает его, деля все на «Страсти и благость открытого космоса». Это музыка в движении, которая начинается из тишины звездным мотивом sol-la-re и несет этот мотив сквозь все произведение, меняя, преобразовывая, но не оставляя. Музыкальные паттерны ударных инструментов, басовых и контрабасовых балалаек выстраивают музыке жесткую и логичную рамку, но логика эта космическая и необъяснимая – что дозволено Юпитеру, то не дозволено быку. Композитор просто дает насладиться созерцанием того, как строгие и бездушные мотивы постепенно складываются в приятную импрессионистскую картину в духе Холста. Музыка извивается переборами гуслей и разливается флейтовыми интонациями. Правда, по второму закону термодинамики все стремится к энтропии. В конце концов солярный мотив превращается в кластер, который исполнители, спуская струны, возвращают в ничто.

Клик. Как же зафиксировать красоту космоса? Клик. Ведь для того чтобы уйти от простой проекции к искусству, фиксировать нужно не только в пространстве, но и во времени. Фотограф из Ленинградской области Анна Милованова использовала для этого самодельную камеру-обскуру. С помощью нее в технике соларографии был сделан снимок множественных аналемм, принесший художнице публикацию и признание в NASA. Щелк. Композитор из Санкт-Петербурга Анжелика Габибова вдохновилась этим опытом съемки и решила воплотить его в музыке. И «Аналемма» принесла ей Гран-при лаборатории. Клик. Щелк. Звук переключения регистров на баянах. Бам. Удары по литаврам и гуслям. Отрывистые, случайно звучащие кварты и квинты, отрывистые щипки по заглушенному нейлону, продувание мехов – самодельный затвор камеры открывается и закрывается. Аппарат гремит, стучит и трещит; партии становятся все интенсивнее и интенсивнее, ускоряясь и сокращая четырнадцать месяцев съемки в таймлапс. Четыре отчаянных аккорда предвкушения. И снимок… удался! Вторая половина этой двухчастной поэмы – наслаждение результатом. На стыке холодного технического расчета и индифферентных физических процессов родилось эмоциональное и по-своему теплое искусство. Гармония в строгом ритме описывает восьмерки, плутая по далеким тональностям сумеречного пейзажа. Нежная, спокойная мелодия возникает легкой трелью и, словно спокойное свечение, медленно и плавно затухает. Клик. Щелк. Затвор камеры опускается в последний раз.

Анжелика Габибова: Я пишу о том, что меня триггерит

Потенциал связи космоса и народных инструментов помогали раскрыть предварительные мероприятия лаборатории – лекции по специфике этих инструментов, совместная практика и работа с коллективом над партитурой. Для юбилейного десятого проекта, в отличие от предыдущих, не была определена узкая тематика, как, например, первый полет в космос или спутники. Участники были вольны смотреть на космос во всем его многообразии. Помогал с реализацией им не только народный оркестр, но и центр этой звездной системы – команда организаторов: продюсер Елена Климова, куратор Анна Поспелова, музыкальный издатель Валерий Мифодовский.

Усилиями этого небольшого объединения проект продолжает существовать, двигать народную музыку к звездам и даже пополнять музыкальный фонд профессиональными записями с концерта. Последние – не только сувенир композиторам-участникам, помимо «космических» матрешек, вручаемых победителям. Аудио с «Открытого космоса» отделяются от проекта и уходят в мир. Словно излучение Хокинга, разъедают они ту черную дыру, которая несправедливо раз за разом возникает в современной музыке, а тем более в современной музыке для народных инструментов, создавая вокруг них горизонт событий. Ключевую роль тут играют, конечно, творцы, готовые включиться в идею и поверить в нее. Заглянуть дальше.

Многогранный небосвод из произведения Алины Подзоровой «Три неба», написанного на одноименное стихотворение Константина Бальмонта, живет этим стремлением. Белое небо облаков, лазурное небо волн, золотое небо мудрости – каждое открывается человеку постепенно на протяжении жизни. Балладная музыка и показывает этот путь: начиная от простого мотива, она в стремлении к знаниям сначала усложняется, а потом медленно разъедает сама себя, замедляясь и останавливаясь. Неспешно перебирает оркестр гармонии, пока вокалистка Татьяна Тураева тянет «шелковую» мелодию – не то русскую протяжную с убаюкивающими опеваниями, не то сказительную эллинистическую с гармоническими сопоставлениями и воздушными скачками. Поет о том, что граница золотого неба непреодолима и непознаваема.

Или нет? Что если технологии могли бы помочь перешагнуть этот порог небес еще при жизни? Анна Кузьмина показала это на примере Сергея Королёва в своем произведении «По ту сторону облаков». Конструктор ракет однажды оказался на самолете над тучами и решил узнать – что же выше. Музыка считает формулы и «бьет молотком». Репетитивность машин и стальная сила воли звучат в этих мотивах. А мелодия, отданная флейтам, все накаляется, раз за разом повторяя мечтательные интонации из самого начала, переплавляя их в корпус ракеты. Это идея, которая плевать хотела на доводы разума, настолько она хочет стать реальностью. Как писал Рэй Брэдбери: «Не бойтесь прыгать с утеса, а пока летите – отращивайте крылья!»

Три подбитые березы. Даже стальные крылья не смогли уберечь человека от судьбы. Самое тоскливое напоминание об этом возвышается гранитом возле деревни Новосёлово. «Крылья» Татьяны Шатковской – впечатления от мемориала на месте гибели Юрия Гагарина и Владимира Серёгина, находившегося вместе с ним на испытании истребителя. Мелодия, похожая на протяжную песню, у струнных звучит наивно, даже безрассудно. Извивается опеваниями и тоскливыми интонациями, пытается как-то увернуться от судьбы, остановить происходящее, в конце концов. Но в летательных аппаратах нет стоп-кранов и тормозов; нужно идти до конца, сколь безумным бы это ни было. Пусть баяны и дальше гудят мехами, нагнетая предчувствие трагедии. После смерти идет бессмертие. С последнего полета первого космонавта прошло уже почти шестьдесят лет. А люди продолжают осваивать космос, сталкиваться с жизнью и смертью, все равно полны решимости обуздать пустоту. И в отличие от далекого газового гиганта в созвездии Козерога – люди есть друг у друга.

Анна Поспелова: Лаборатория должна приносить композитору пользу

Замысел балетной интерпретации знаменитого одноименного романа писательницы Эмили Бронте возник у англичанина по крови хореографа Джоны Кука. Премьер Баварского национального балета в Мюнхене, затем ведущий солист МАМТ, он теперь пробует себя в роли создателя авторских спектаклей.

«Грозовой перевал» поставлен только по первой части романа, рассказывающей про отношения цыганенка-подкидыша Хитклиффа и дочери его приемных родителей Кэтрин, которая в него влюбляется, но, по правилам общества того времени, выходит замуж за богатого аристократа Эдгара. Вместо конца XVIII столетия, которое обозначено в литературном первоисточнике, действие спектакля происходит на рубеже XIX и XX веков.

Балет получился любопытным и цепляющим своей актуальностью: тема болезненных отношений, абьюза, в том числе и семейного, сейчас как никогда кстати. Но, как и многие подобные хореографические интерпретации крупных литературных произведений, «Грозовому перевалу» Кука не удалось избежать клиповости изложения сюжета. Суть книги Бронте в спектакле излагается по верхам – и это для жанра балета привычно и нормально. Картины (в общем спектакль идет час двадцать) моментально сменяют друг друга, история героев здесь развивается семимильными шагами, и зрителю, не знающему романа Бронте, будет непросто разобраться в сюжетных коллизиях. При этом нельзя не похвалить постановщика за яркую, отнюдь не будничную хореографию: Кук сочетает классическую лексику с современной, что в итоге приносит удачу этой версии. Большое внимание Кук уделяет и актерской проработке образов каждого из героев (знаменитая традиция английской балетной школы – можно вспомнить спектакли Макмиллана): оттого персонажи не просто танцуют, а живут на сцене, причем крайне эмоционально. С удивительной достоверностью решена большая сцена смерти Кэтрин на руках Хитклиффа и Эдгара: во время нее у каждого в зале точно стоял комок в горле. Очень пронзительным, трогательным получился финал, причем с интересной отсылкой к старинной романтической «Жизели»: призрак Кэтрин уходит в могилу на холме, как виллиса, за ней в гроб погружается уже сам Хитклифф. Затем возникают фигуры призраков героев в виде детей, держащихся за руки и клянущихся в вечной любви друг к другу. Здесь Кук явно показал свое особо теплое, трепетное отношение к истории Бронте.

Музыка спектакля представлена сочинениями разных композиторов нескольких мировых культур, исполненными Московским молодежным камерным оркестром под управлением Артема Абашева. Подлинные ирландские мелодии сочетаются с произведениями американца Филипа Гласса, с которыми даже возникла проблема после премьеры в Крыму. Американский композитор обвинил Севастопольский театр в незаконном использовании его произведений, однако руководство организации заявило, что театр действует в рамках нашего законодательства: права покупали у Российского авторского общества.

«Музыка Филипа Гласса должна быть сыграна с математической точностью, чтобы выглядеть эффектно в контексте всей партитуры балета. В его сочинениях впечатляют, на первый взгляд, монотонные ритмические и мелодические слои, которые в итоге в нашей постановке сливаются воедино, чтобы создать эмоцию нужной концентрации и силы», – считает Джона Кук.

Российский композитор, доцент Московской консерватории Татьяна Шатковская сочинила финал балета под названием «Песнь земли», написала вариации на зафиксированные ею по слуху темы исландки Хильдур Гуднадоуттир и соединила весь этот микс в одно целое, выступив и как аранжировщик.

«Созданный мною финал – это исповедь от первого лица. Это музыка о сильном потрясении и одновременно раскаянии, прощении и принятии. Я опиралась на две инструментальные сферы. Одна – это хорал всего струнного оркестра tutti, обращенный ввысь, здесь инструменты будто превращаются в хоровые голоса и звучат мощно и слитно, подобно духовным песнопениям. Другая сфера – это “голос рассказчика”, отраженный низкими струнными, вначале робкий и обреченный, даже чуть отстраненный. Но потом он постепенно обретает свое звучание и жизнь, становясь все теплее и теплее. Партитура балета перенасыщена темными, трагическими фрагментами, поэтому мне хотелось в конце прийти к свету, катарсису, после всего трагичного и тяжелого», – говорит Татьяна Шатковская.

В спектакле не только танцуют, но даже поют: для исполнения народных ирландских мотивов пригласили солиста «Геликон-оперы» баса Григория Соловьева. А вот оформление (художник – Лилия Хисматуллина) оказалось довольно лаконичным – одна на весь спектакль декорация в виде огромной черной винтовой лестницы, к которой в каждой картине добавлялись какие-либо предметы мебели. Нужную «погоду» создавал свет Андрея Костюченкова, благодаря которому повествование приобретало особенно экзистенциальный характер.

Абсолютно оправданным оказался выбор Куком артистов для своей интерпретации. Каждый смог создать полноценный живой образ и характер, даже несмотря на короткий хронометраж балета. Дмитрий Соболевский предстал настоящим отверженным романтиком Хитклиффом (в постановке снижены демонические черты героя). Ксения Рыжкова, жена и муза хореографа, будто создана для роли Кэтрин, внутренне хрупкой и бесконечно страдающей, не могущей найти оправдания своему предательству английской аристократки. Солист Нижегородского театра оперы и балета Андрей Орлов продемонстрировал внутреннюю драму Хиндли – брата Кэтрин, пьяницы, который доходит до совершенно безрассудного состояния и, как итог, до самоубийства. А вот роль высокородного Эдгара на себя примерил хореограф постановки Джона Кук: в его герое сочетались чисто английские вежливость, благодушие вместе с чопорностью, жесткостью и холодностью. В более скромных, но важных в романе ролях Изабеллы, сестры Эдгара, и экономки семьи Нелли колоритно показали себя прима-балерина «Кремлевского балета» Дарья Канделаки и ведущая солистка МАМТ Валерия Муханова.

«Грозовой перевал» Кука примечателен уже сам по себе тем, что это полноценный, крупный авторский спектакль: в наше время, когда в моде одноактовки, новая российская полноформатная балетная постановка, тем более по такому выдающемуся литературному первоисточнику, особенно ценна. А создание ее артистом европейского уровня и школы воспринимается как смелый шаг и яркое событие. Посреди скучных, однотонных камерных новых балетов отечественных хореографов «Грозовой перевал» Кука выглядит интересным экспериментом, возможно, открывающим новые дороги как для творчества самого автора, так и для развития современного российского балета в нынешних непростых условиях.