Музыковед Гузель Яруллина (ГЯ) побеседовала с композитором (АМ), попутно прояснив, почему произведение, не предназначенное автором для детской аудитории, органично вписалось в формат фестиваля, который его организаторы формулируют как «большой разговор с детьми на взрослые темы языком современного искусства».

ГЯ В афише вы указаны как композитор и режиссер спектакля «Requiem, или Детские игры». Соединить канонический латинский текст с природой обычных детских игр была идеей Маноцкова-­композитора или Маноцкова-­режиссера?

АМ Никакого Маноцкова-­режиссера не существует. В этой профессии есть свои уникальные черты и свой­ства. Ничего же из того, что делаю я, не выходит за пределы композиторской профессии. Многие, правда, могут счесть, что саму композиторскую профессию, пределы ее компетенции я трактую довольно широко. Да, это есть. Собственно, несколько раз в жизни мне доводилось читать авторский учебный курс, который ­как-то стихийно назвался «Режиссура как композиторское искусство».

ГЯ Как интересно! Где и кому?

АМ Сейчас это курс Андрея Могучего. Он числится в недрах Петербургской театральной академии, а занимаемся мы в БДТ. Один поток уже выпустился. Еще раньше было несколько курсов, которые мы выпустили с Мариной Разбежкиной и Михаилом Угаровым. Это занятия со студентами немузыкальных специальностей (режиссерами, актерами) композицией. Композицией в том смысле, в котором она применима при устройстве не только музыкальных, но и визуальных действий. Поскольку одни и те же законы применимы и к тому, что звучит, и к тому, что мы видим. Собственно, ничего нового в этом нет. Композиторы тоже этим занимались. К примеру, в ­какие-то давние времена ставили собственные оперы. Я занимаюсь этим в тех ситуациях, когда сам замысел предполагает некоторую включенность того, что можно назвать постановкой, внутрь того процесса, который можно назвать композицией. Но вообще, гораздо больше люблю, когда мои партитуры ставят настоящие режиссеры. Потому что тогда возникает новый слой, игра. Появляется талантливый человек, который делает ­что-то такое, чего не умею я.

ГЯ Для тех, кто не смотрел спектакль и не слушал музыку, вы можете приоткрыть ­какие-то параллели между заупокойной мессой и детскими играми, которые обыгрываются в спектакле?

АМ Об этом уже во всех аннотациях написали, что игра в жмурки – это игра, в которой мертвые ловят живых. Это действительно так. Любой антрополог скажет, что детские игры часто имеют вовсе не детскую подоплеку. Дети любят играть в разные вещи, связанные со смертью. К­то-то воробушка похоронит и придумает над ним поминальную службу. К­то-то страшные истории на тихом часе в пионерском лагере будет рассказывать про то, как «едет гроб на колесиках по черной-­черной улице». Знаете, это как у Мандельштама: «О, как мы любим лицемерить и забываем без труда то, что мы в детстве ближе к смерти, чем в наши зрелые года».

С годами, мы забываем об одной важной вещи: в какой момент человек узнает, что он смертен. Это, наверное, главная новость, с которой человек в своей жизни сталкивается. Он же это узнает не в тридцать пять лет, когда ему на Госуслугах приходит сообщение: «Ваши ожидания о будущем не соответствуют действительности. Возможно, в ближайшие несколько лет вы прекратите существование». Так же не бывает! Человек узнает, что он смертен, когда он маленький. Мы, взрослые, часто не отдаем себе в этом отчет. Ребенок сталкивается с этим впервые и навсегда. И он должен найти способ жить дальше в этих обстоятельствах.

ГЯ Сочинять Реквием «с чистого листа» – задача почти невозможная. И сам жанр, и его многолетняя история ко многому обязывают. По какому принципу отбирался арсенал выразительных средств при создании партитуры?

АМ Тут было довольно много компромиссов, обусловленных двумя вещами. В первую очередь – собственное несовершенство, когда художник стремится выйти за границы себя, но насколько это удается в сочинении – настолько удается.

А второе обстоятельство – это детский хор, который втаскивает в композиторскую мастерскую огромное количество конкретных условий. Начиная от уровня сложности музыкальной ткани. Что юные артисты прочитают, запомнят, выучат. И что реалистично для них, чтобы исполнение не было мукой. Поясню: поскольку изначально предполагалось, что исполняемая вещь – сценическая, мне было важно, чтобы люди, исполняющие музыку, могли ее проживать, ориентируясь на свой собственный слуховой опыт. Столь же важны и стилевые предпочтения. На ­какое-то расстояние от них, конечно, можно было отойти. Но если совсем не принимать их во внимание, то получится космический корабль без двигателя, который не полетит. Хотя должен заметить, что коллектив, которым руководит Анастасия Беляева, – это очень продвинутый хор и исполняет он разнообразную и довольно сложную музыку.

Третий пункт – это как раз традиция, о которой вы сказали. Почему в ­каких-то эпизодах мне нужно было цитировать узнаваемые вещи? Именно потому, что они создадут контраст с тем, что происходит во время исполнения и чего мы не ожидаем.

ГЯ Dies irae, например…

АМ Dies irae поется хроматизированно на знаменитую средневековую секвенцию…

ГЯ …но узнается.

АМ Узнается, разумеется. Хроматизация там придумана как раз для того, чтобы сделать «сейчас мы вас всех напугаем». Этакое «черная-­черная рука выскочила из черной-­черной стены и схватила девушку за горло». То есть игра в «страшные рассказы». Именно такое включение традиционного, узнаваемого, как секвенция Dies irae или фактуры на фоне выдержанного звука, как ­чего-то псевдоамвросианского или псевдогригорианского местами… Это, знаете, как в детской игре, когда участники тянут в игру все, что плохо лежит. Важно, что при этом есть некоторая общая структура, которая все объединяет. А вообще, слово «игры» в названии указывает не только на то, что делают участники представления, но и на то, чем занят композитор.

ГЯ Перед интервью я прослушала спектакль еще раз, но уже в аудиозаписи. И должна признаться, у меня сложилось два разных впечатления. Причем второе не уступает первому. В том числе потому, что в звуковом формате игровые моменты, связанные с ритмом (хлопки, топот и т. д.), «освобождаются» от визуального ряда и воспринимаются в чисто музыкальном контексте. Расскажите, как родилась идея выпустить аудиозапись спектакля?

АМ Идея записи «Реквиема» витала уже пару лет. Мы обсуждали, в какой момент поймать хор в наилучшей форме, учитывая постоянную ротацию детского коллектива. И кроме того, мы хотели сделать запись не в студии, а в концертной акустике на подходящей для этого площадке. Этим летом нас пригласили вновь выступить в ДК «Рассвет». Тогда мы и сделали запись вместе со студией Flysound, а затем выпустили на лейбле Fancуmusic, одним из магистральных направлений которого является новая музыка современных композиторов.

Выбрать самое яркое сочинение театральной афиши невозможно. Но очевидно, что для меломанов точкой притяжения стал спектакль «Requiem, или Детские игры» Александра Маноцкова, исполненный детским хором «Аврора» (хормейстер – Анастасия Беляева) в зале ДК «Рассвет» (премьера состоялась в 2017 году). Композитор придумал соединить музыку и латинский текст с мотивами самых разных детских игр, исторически связанных с образом смерти. В итоге привычная статика концертного исполнения мессы трансформировалась в оживленное действо, которое юные артисты разыграли одновременно с исполнением a cappella изысканной и довольно сложной музыкальной партитуры.

В музыкальный блок «Территории. Kids» попал и лабораторный проект «Новой Оперы» под названием «КоOPERAция. Art&Science. Kids», который стал частью большого проекта «КоOPERAция». В него вошли восемь камерных опер, сочиненных молодыми профессиональными композиторами на либретто подростков, впервые выступивших в роли драматургов. Несмотря на эффектные названия («Вернуться в снежный май», «Риччи Львиное Сердце», «Второй шанс», «Падшие острова», «Связи нет» и др.) и причудливые жанровые определения (аниме-­опера, драма-­фэнтези, симфорок, темное фэнтези), ни один из проектов не вышел за рамки лабораторных экспериментов ни по качеству художественного материала, ни по уровню сценической интерпретации. Самое важное и ценное в проекте – это, пожалуй, сам прецедент создания формата, где подросткам «важно высказаться и быть услышанными, а взрослым – понять и принять своих детей».

Возвращаясь к основной фестивальной афише, стоит заметить, что, вопреки заявленному детскому формату, фестиваль «Территория. Kids» не стремится заигрывать со своей аудиторией. Его темы актуальны, злободневны и часто «на вырост». Как и формат постановок, балансирующих на стыке разных видов искусств и жанров, что рождало дополнительные головоломки для юных (и не только) зрителей.

Путешествием в мир пластической образности стал спектакль «Мы – Мончичи» (проект французской компании Wang Ramirez), в котором непрерывный диалог главных героев – это вербальный и танцевальный спор о непохожести неаполитанца и китаянки, встретившихся в Париже.

Тему поисков себя и друг друга в мире, где каждый несет свой код идентичности, но одновременно становится частью всеобщего, разделяя ответственность за будущее, продолжила еще одна талантливая работа в жанре пластического спектакля. Спектакль «Там, где деревья выше домов» был создан специально для фестиваля «Территория. Kids», и его участниками выступили подростки от двенадцати до шестнадцати лет под руководством хореографа Саши Рудик.

Кукольный театр удивил пронзительным спектаклем-­притчей режиссера Яны Туминой. «Джинжик» – история про дружбу с пингвиненком, которого одинокий старик выудил из океанического мусора как драгоценную жемчужину (музыкальный лейтмотив практически бессловесного спектакля – пленительная мелодия арии Надира из оперы «Искатели жемчуга»).

Говоря о театральных откровениях «Территории. Kids», адресованных наиболее продвинутой аудитории, следует назвать спектакль «Рисовая собака», поставленный Женей Беркович совместно с независимым театральным проектом «Дочери СОСО». Микс современной поэзии (автор – Федор Сваровский) и пародии на эстрадный концерт рождает остроумный поэтический вербатим, соединяющий разношерстные обломки образов прошлого, настоящего и фантазийного будущего.

То, что взрослая «Территория» позиционируется как площадка новых экспериментальных форм, общеизвестно. На «детской Территории» одним из самых неожиданных и смелых проектов стал спектакль-­инсталляция «Дым», представленный тюменским Молодежным театральным центром «Космос» (режиссер Владислав Тутак). Тема Великой Отечественной вой­ны в воспоминаниях ее очевидца Валентины Сурвило оживает в одном из залов Московского музея современного искусства в виде микса аудиоспектакля, музейного искусства и комикса Ольги Лаврентьевой, выпущенного издательством «Бумкнига». Зритель бродит среди инсталляций, слушая текст в наушниках, прикасаясь к предметам прошлого и раскрывая сюжетные коллизии посредством графического языка комикса. Стопроцентный выход из зоны комфорта. Но можно ли говорить о комфорте, когда речь о вой­не, коллективной памяти и боли прошлого?

Театральная программа «Территории. Kids», предназначенная для зрителей категорий 0+ и 6+, оказалась не так обширна, как спектакли подросткового формата. Тем не менее работы, которые удалось посмотреть, покорили оригинальностью формата и талантливым исполнением. Это импровизационный спектакль с элементами предметного театра и клоунады «Вещи» (художественный проект «Импрессивная клоунада»), «спектакль для хорошего настроения с подвижными играми и поющим диджеем» «Мия и дракон» режиссера Михаила Плутахина (Театр Предмета) или более традиционное, но остроумное и теплое кукольное представление «Невероятные приключения голубя Петра» в постановке Александры Ловянниковой (Псковский академический театр драмы имени Пушкина).

Но, пожалуй, самое сильное впечатление «Территории. Kids» – это обсуждения спектаклей. Да, здесь все (!) спектакли обсуждались со зрителями. По желанию и независимо от возраста. При этом беседы строились по единой методике, вопросы которой можно найти в буклете фестиваля. Методика безоценочная. Здесь не встретишь привычного «понравился спектакль или нет». Но каждое обсуждение позволяет участникам высказаться и выслушать другие точки зрения. Без поиска истины и споров. Необычный опыт и хорошая помощь для нас, родителей, научиться обсуждать увиденное и услышанное со своими детьми.