Витторио Григоло, пожалуй, единственный оперный европеец мировой славы, который в последние три года с завидной регулярностью совершает гастрольные вылазки в Россию, в то время как почти 99,9 % его коллег отказались от визитов в эту часть мира, как бы многим из них этого, может быть, делать и ни хотелось. Добираться до России и обратно сегодня очень накладно, изматывающе долго, о чем рассказывают, в свою очередь, уже российские певцы, продолжающие работать в Европе и за океаном. В Европе гонорарная повестка начала, по словам самих звезд, стремительно меняться: сокращаются оплаты репетиционных периодов и прочая, и прочая, а оперная индустрия основательно приучила всех к хорошей жизни. Тем не менее, кроме Григоло, сюда отважились наведаться фирменный буффонный бас Амброджио Маэстри, прилетавший в Мариинский театр записывать «Фальстафа» Верди на лейбле «Мариинский», а также исполнить партию Мишонне в «Адриане Лекуврер» Чилеа и титульную партию в «Доне Паскуале» Доницетти, и старый друг маэстро Гергиева Ферруччо Фурланетто – спеть Дон Кихота в опере Массне и Филиппа в «Доне Карлосе» Верди.

Приезжала в Петербург и Барбара Фриттоли выступить на фестивале «Дворцы Петербурга» в Мраморном зале Этнографического музея. Словом, спрос на европейских оперных звезд стал, начиная с пандемии, очень высок. Тем большим казусом показались отмены концертов Витторио Григоло, которым не помогла слава «второго Паваротти». При возможных серьезных просчетах организаторов последних гастролей Григоло русские визиты звезды итальянской оперы, в особенности последний концерт в Эрмитаже, дали превосходный повод пристальней всмотреться в этот социокультурный феномен, благо всматриваться пришлось едва ли не на расстоянии вытянутой руки со второго ряда амфитеатра. Далеко не последнюю роль в провоцировании этого феномена сыграла и сама публика.

В следующем году этому уроженцу Ареццо (откуда родом, к слову, и Гвидо Аретинский, реформатор музыки и автор современной нотации, и ренессансный Петрарка, и эксцентричный актер и режиссер Роберто Бениньи) исполнится полвека, в чем певца никак нельзя заподозрить. Когда Витторио выбегает на сцену, кажется, что ему всего восемнадцать и он только начинает свою искрометную карьеру. В нем сосуществуют ребенок и подросток с зашкаливающими гормонами, которому и не надо читать «Человека бунтующего» Камю, поскольку он сам репрезентирует этот поведенческий архетип. Баловень судьбы, звездный тенор начинал свою большую карьеру в хоре мальчиков Сикстинской капеллы, и годы, проведенные там в строгости и дисциплине, не могли не сказаться на его характере и нравах. К примеру, знаменитый контратенор Макс Эмануэль Ценчич не очень любит рассказывать о строгости и отсутствии родного дома в Венском хоре мальчиков, но благодаря такой закваске из него выросла яркая независимая личность музыканта. Впервые в Петербурге Витторио Григоло появился на опен-эйр проекте «Классика на Дворцовой» летом 2022 года, взяв без боя огромную толпу на площади, исполнив хит Фредди Меркьюри «Show must go on» сразу вслед за предсмертной тюремной арией художника Каварадосси из «Тоски» Пуччини.

На том же шоу Григоло закружил очумевшую от нежданного счастья русскую публику в «Тарантелле» Россини, скача, как засидевшееся в клетке «животное сцены», наконец выпущенное на простор вожделенной воли. Эту же «Тарантеллу» тенор предложил в финале первого отделения и вниманию публики, пришедшей на его сольный вечер в Атриум Главного штаба. Витторио ее не просто выразительно пропел – сыграл, вчитав в заезженный до дыр бисовый шлягер образ и марионеточного Арлекина, побалтывая ручками «на шарнирах», и походку «маленького человечка» Чарли Чаплина, разоблачая «радости» гастрольного чёса, не скрывая, как претят ему инерция и стереотипы восприятия. Певцу при этом исправно мешал пианист, регулярно сбиваясь, играя в каком-то удобном ему темпе, отнюдь не vivo, rubato non obligato, пребывая в каком-то полурасслабленном ресторанном настроении. За независимость своего поведения певцу пришлось однажды заплатить высокую цену – лишиться выступлений в Ковент-Гардене, будучи обвиненным в харассменте после того, как во время японских гастролей труппы этого театра стал неприкрыто приставать к хористке на глазах у изумленных зрителей. Но ведь певец мог просто основательно вжиться в роль.

В роль любимца публики Григоло целеустремленно вживался и на концерте в Атриуме Главного штаба, начав многообещающе деликатно с четырех ариэтт Беллини, напомнивших о том, на какой почве вырос мелос Михаила Глинки, влюбленного в Италию. Если бы не пение в микрофон, сильно портивший впечатление в и без того гулком Атриуме, то старания Григоло, искавшего и находившего нежнейшие звуки, очень интимные, шепчущие интонации в «Dolente Immagine di Fille mia» («Печальный образ дочери моей»), усердствовавшего в гиперчувствительности акварельных пиано и пианиссимо, можно было счесть за нечто, вполне близкое к исполнительскому шедевру. С первых же звуков, изданных героем вечера, стало понятно, отчего теряют голову фанаты итальянских теноров. В сочном, заряженном солнечной энергией, тембрально богатом голосе Витторио соединились уникальная природа, физиология и техника дыхания, позволяющая голосу свободно и светозарно литься, подобно потоку мерно бурлящего ручья. Во время «Мalinconia, ninfa gentile» вспоминался не кумир Григоло – Паваротти, обожавший эти вещи, а Чечилия Бартоли с ее андрогинным контральто, в то время как Григоло двигался в сторону «вечной женственности» в своей версии салонной утонченности. Единственным приветом от оперы стал знаменитый плач Неморино из «Любовного напитка» Доницетти. Многие ждали, что среди бисов окажутся Каварадосси и песенка Герцога из «Риголетто», но ожидания были обмануты чем-то совсем эстрадным в духе Альбано и Ромины Пауэр.

Второе отделение сразу настроило на сладкий лад неаполитанских песен в блоке из четырех опусов Франческо Паоло Тости «Прощальная песня», «Для поцелуя», «Ты, как цветок», «Идеал»). Амфитеатр Атриума был далек от состояния аншлага, но диковатые выкрики «браво» создавали иллюзию футбольного поля. Певец и публика в какой-то момент как будто перестали понимать друг друга. Те, кто ждал больше оперы и ее не получал, хлопали сдержанно, те же, кто пришел услышать что-то другое, был тем более прохладен в оценке изысков Беллини. И вот тут певец, чтобы не потеряться, вероятно, решил играть по правилам толпы, всячески распаляя уже совсем не филармоническую, а стадионную страсть к «кумиру миллионов». В ход со стороны тенора пошли жесты всех мастей, вроде «давай-давай», «я вас не слышу», как если бы певцу вдруг почему-то захотелось узнать температуру кипения русской публики, купившую вечер с итальянской звездой. Со стороны публики стали раздаваться заявки в духе «Каварадосси давай» и тому подобные реплики, после которых хотелось процитировать вопрос Верочки из «Служебного романа»: «Где вы набрались этой пошлости?» И вот это было уже совсем неинтересно. Оставалось еще спеть хором какие-нибудь «Очи черные» для жирной точки, но и этого не случилось. Публика с завышенными ожиданиями ушла в расстроенных чувствах, а мечтавшие сделать сэлфи с тенором получили неограниченную для этого возможность в «третьем отделении» концерта, которое обернулось каким-то «сеансом с разоблачением». Певца поглотила толпа.

Эффект опиума

С легендарным оркестром маэстро связывают теплые воспоминания. В финале Конкурса имени Прокофьева, который он выиграл в 1999 году, Сладковский дирижировал именно оркестром ЗКР – и тогда еще получил благословение председателя жюри Юрия Темирканова. «Это музыканты с подлинно аристократическими традициями. Мне приятно работать с людьми, которых я знаю больше четверти века», – признался Сладковский в «Сириусе». На концерте в Большом зале Университета их тандем начал ощущаться с первых подвижных тактов «Итальянской симфонии» Мендельсона. Свойственная маэстро любовь к нюансам и деталям партитуры оказалась близка сдержанным петербургским академистам. Четыре части цикла, созданного композитором под впечатлением от живописной итальянской природы, Сладковский и ЗКР представили как изысканные музыкальные открытки по следам путешествия. Погружение в такой далекий сегодня мир продолжилось в «Итальянском каприччио» Чайковского, где оркестр Санкт-Петербургской филармонии под неукротимой энергией Сладковского буквально обрушивал на публику звуки и краски римского карнавала и сверкающего веселья. А на бис ЗКР сыграл мгновенно узнаваемую эффектную увертюру из оперы «Сорока-воровка» Россини.

Если и маэстро Сладковский, и Заслуженный коллектив России в «Сириус» приезжали уже неоднократно, то знаменитый оперный певец Витторио Григоло здесь оказался впервые. Завоевав сердца московской публики своим сногсшибательным темпераментом и недюжинной красоты тембром, тенор решил повторить успех в другом российском городе, вполне схожем по климату и атмосфере с его родной страной. Это получилось с лихвой: и пусть синьор Григоло на сцене был сдержаннее, чем обычно (букеты в зал, как в Московской филармонии, он не метал), его эффектное, зрелищное выступление в тандеме с ЗКР и Сладковским наверняка останется в памяти многих присутствующих.

Начав в качестве «разогрева» с песенки Герцога из «Риголетто», Григоло продемонстрировал мощный экзальтированный голос, заполняющий и накрывающий собой благодаря подзвучке абсолютно все уголки пространства. Его подчеркнутая театральность – ужимки, вскидывания рук, танцевальные движения – пришлась по вкусу не только публике, но и маэстро Сладковскому. Будучи не самым откровенно танцующим дирижером, Александр Витальевич легко подхватил кураж и легкость, которые излучал Григоло, – и вот уже степенный концертмейстер ЗКР Лев Клычков не выдерживает этого напора и покачивается в такт музыке. Во втором отделении Витторио Григоло в буквальном смысле ворвался на сцену: выбежал из-за кулис, призывая слушателей не скупиться на аплодисменты. Знаменитая «Гранада» прозвучала с неистовым размахом и блеском, а последовавшая за ней неаполитанская песня «Неблагодарное сердце» Сальваторе Кардилло заставила почувствовать то, что итальянцы называют dolce far niente. В завершение этого феерического концерта Григоло спел, конечно же, O sole mio – и где-то вдалеке зашумели, поднялись волны Черного моря.

Бельканто без границ

Бывает, что певцы излишним артистизмом компенсируют слабый вокал – это не про Григоло. Его голос объективно можно назвать уникальным. Например, те, кто слушал его в немаленькой Метрополитен-опере, говорят, что «он как будто в ухо поет, даже если сидишь на самом отдаленном месте». Действительно, и в Большом театре, и в зале «Зарядье» можно было убедиться: голос огромный и полетный, тембр выразительно красивый. Технически, если не обращать особого внимания на некоторую уже неизбежную, но пока еще легкую «потертость» общего звучания, Григоло все делает на высшем уровне, мастерски. И свой оперный репертуар он выстраивает грамотно: в 47 лет продолжает петь преимущественно бельканто, а из драматических партий, к которым все же тяготеет выносливость его голоса, он исполняет не Калафа или Отелло, а Хозе, Каварадосси или Манрико.

О майском сольном концерте певца в зале «Зарядье» всерьез говорить трудно. Программа начиналась с симпатичных вокальных миниатюр Беллини, Тости и Россини, а заканчивалась тем, что Григоло пел эстрадные хиты, свистел, сам играл на рояле… В «академической» части вечера, да и в завершающей тоже, от музыки не осталось камня на камне. Вместо осмысленной и небанальной фразировки тенор демонстрировал вокальные трюки вроде экстремально тихого пения или, наоборот, брал высокую ноту, «раздувая» ее на крещендо, делал бесконечные и неоправданные замедления, «висел» на ферматах в угоду публике. Что, о чем, зачем и почему – в тот момент это никого не интересовало. Григоло, «проверяя акустику», постоянно передвигался по сцене, приветственно взмахивал руками, иронизировал над своим, в общем-то, не самым талантливым и чутким пианистом Кристиано Мандзони.  Единственный плюс, что акустика зала «Зарядье» теперь максимально качественно проверена – певца в любой точке было прекрасно слышно, после этой проверки жалобы от других артистов мы принимать больше не сможем.

За пару дней до концерта в «Зарядье» Витторио Григоло выступил в спектакле Большого театра – пел партию Хозе, с которой буквально накануне участвовал в премьере режиссера Каликсто Биейто на сцене Венской оперы. Наша постановка «Кармен», которую в 2015 году делал режиссер Алексей Бородин, сложных задач перед артистами не ставит, она «описательна» и скорее выполняет функцию фона для импровизации на тему оперных страстей. Никаких проблем гастролерам спектакль не создает – можно ввестись с одной репетиции и спокойно спеть, точно так же, как в «Травиату» Большого, в которой Григоло тоже недавно пел партию Альфреда.

Выступление певца в «Зарядье» после Большого театра оказалось ошеломительным контрастом, потому что в «Кармен» он выглядел не просто убедительно и интересно – он сделал Хозе невероятно эмоционально и цельно, буквально «высекал огонь» и создавал жизнь на сцене. При этом ни одна нота, будь то знаменитая ария с цветком или ключевые дуэты, не была пустой. Все три часа он тщетно пытался добиться от коллег, местных солистов, такого же уровня, но ни у кого соответствовать не получалось. Большой вопрос, почему петь с Григоло поставили молодую дебютантку Алину Черташ, которая пока еще только впевает партию Кармен и пока смотрится на сцене неуверенно (кроме того, не факт, что она вообще в данном случае берется за свой репертуар). Ситуацию стильным и слаженным звучанием спасал оркестр под управлением Артема Абашева, украшая спектакль хорошо сыгранными антрактами и каждым из многочисленных соло.

Два весенних выступления Григоло в Москве оставили парадоксальное впечатление – как будто это было «раздвоение личности». Несмотря ни на что, русская публика уже явно полюбила певца вместе со всеми его особенностями: в прошлый раз в Концертном зале имени П.И.Чайковского он свою программу так и назвал – «Show Must Go On», и, приехав в очередной раз, выступал с не меньшим эпатажем. И с тем же успехом, измеряющимся в эквиваленте зрительского «помешательства», бесконечных выкриков «браво», оваций и святящихся смартфонных фонариков.

«Главный секрет – быть собой и проживать свои эмоции, – с порога заявил итальянец. – Когда вы разучиваете ту или иную партию, нужно принимать во внимание не только ее техническую сторону, что, безусловно, важно, но также постараться понять, какую частичку себя внести в эту музыку, чтобы сделать ее своей. Вы также не должны забывать, что роль, которую вы спели год или два назад, – некий законченный образ, который вы оставляете позади, в своей биографии: за то время, что вы не пели эту партию, вы изменились, получили новый опыт – как положительный, так и отрицательный. И это то, что вас формирует. В этом альбоме фотографий много улыбок, но также встречаются и слезы».

В своем монологе, предварявшем сами занятия, Григоло также затронул тему достижения успеха. «Главные театры мира сегодня не ищут людей, которые получают все и сразу. Им важны те, кто умеет идти к своей цели и добиваться поставленных задач – их творческие биографии более протяженные во времени, более насыщенные событиями. Конечно, существует и везение, но его лучше назвать синхронизацией обстоятельств – оказаться в нужном месте в нужное время. Поэтому можно сказать, что сегодня вы вытащили счастливый билет, оказавшись здесь. Кто-то добьется успеха раньше, кто-то позже – не столь важно. Успех – то, что вы заслужили своим трудом и страстью. Это тоже часть таланта. А слава приходит от других людей, вне зависимости от вас самих. Вы можете пестовать талант всю жизнь и оставаться в тени, но все дело в том, что талант в отличие от славы неисчерпаем. Этого у вас никто не может забрать».

При чуткой и крепкой поддержке концертмейстера Владимира Родионова участники мастер-класса пытались убедить итальянского гостя в своих интерпретациях. Для каждого, вне зависимости от голоса и выбранного произведения (многие отдавали предпочтение классическому итальянскому репертуару), у Григоло нашелся совет. Сам певец признался, что не является дипломированным специалистом, вузов не оканчивал и может поделиться лишь собственным опытом: у Григоло за плечами ангажементы ведущих театров мира, включая Мет, Ковент-Гарден и Ла Скала, – их кастинг-директоров не смущает даже некоторая эксцентричность исполнителя и его влечение к формату кроссовер. Сдержанным (по меркам импульсивного и коммуникабельного южанина) россиянам нужно было преодолеть академическую скованность и «рассказать собственную историю» – превратить музыкальную миниатюру в мини-спектакль.

Порой, когда учишь иностранный язык, преподаватель требует утрировать некоторые наиболее сложные звуки, чтобы потом, в повседневной речи они «притирались» и звучали естественно. Григоло, казалось, действовал по той же схеме, требуя от участников преувеличенное эмоциональное наполнение той или иной партии. Сопрано Эва Баскакова, выпускница РАМ имени Гнесиных, была первой в группе участников мастер-класса, и ее Джульетте из оперы Гуно пришлось петь вальс-ариетту Je veux vivre dans ce rêve почти задыхаясь от «переполнявшей влюбленности», как того требовал наставник. Попутно Григоло рассказывал о технике использования «внутренней энергии», подобной той, что является фундаментальной для китайской культуры единоборств: по мнению певца, ее рациональное использование не менее важно, чем правильное дыхание. «Вы должны уставать после спектакля физически, но не вокально», – повторял он.

С каждым участником прорабатывался вход в персонаж. Григоло расспрашивал о понимании ситуаций, в которых оказался тот или иной герой, размышлял о типах исполнительского дыхания и постоянно возвращался к теме формирования округленного звука под гласную «а». Нужно отметить, что самим молодым музыкантам было что предложить наставнику: практически безупречно были исполнены Альфией Исмухамбетовой (меццо-сопрано) речитатив и ария Дорабеллы Ah, scostati!.. Smanie implacabili («Так поступают все женщины» Моцарта), уверенно выглядел Елисей Лаптев (бас-баритон) со знаменитой «каталожной» арией Лепорелло из «Дон Жуана» Madamina il catalogo è questo; ученица Маквалы Касрашвили Вероника Ткачева, обладательница сочного, глубокого драматического сопрано, продемонстрировала зрелое пение и готовность оттачивать до блеска партию Лиу («Турандот» Пуччини). Тенор Виталий Фомин сумел справиться с волнением и, следуя рекомендациям Григоло, отработать фразировку в арии Германа «Я имени ее не знаю» («Пиковая дама» Чайковского).

Мастер-класс продолжался более четырех часов. «Прививка», которую пообещал Григоло в самом начале, наверняка со временем даст нужный эффект, ведь порой, чтобы преодолеть собственные блоки, необходимо посмотреть на то, как это делают другие. А порой нужно просто присутствие рядом человека другой формации и другого темперамента.

Выступление итальянского тенора сопровождалось такими восторженными овациями и таким аншлагом, что атмосфера филармонического зала в этот вечер напоминала скорее обстановку на концерте поп-звезды. Такому энтузиазму способствовал не только уникальный по красоте и белькантовой выделке голос Григоло, но и его артистическая харизма –  супергероя с испепеляющим стихийным темпераментом, увлекающим за собой аудиторию. Причем его вокальное искусство, способное погружать в пучины веристского драматизма (ариозо Канио Vesti la giubba из оперы «Паяцы» Леонкавалло) и пленять лирической страстью (ария Рудольфа Che gelida manina из пуччиниевской «Богемы»), парадоксально сочеталось с его рискованной склонностью балансировать актерски на грани эксцентрики и фарса (в его природе точно заложен ген итальянской комедии дель арте), устанавливая неформальный контакт с публикой.

В московском концерте в этом плане был даже перебор, превративший некоторые выходы певца в род комического шоу. Кроме того, накачивая жестами публику, чтобы включить ее в действо, посылая поцелуи в зал, флиртуя  и бросаясь с акробатической ловкостью на колени, сам тенор мог удивительным образом пропустить (нет уверенности, что сознательно) начало собственного вступления, как в Песенке Герцога La donna è mobile из оперы «Риголетто». Впрочем, Марко Боэми с оркестром Московской филармонии настолько ловко подхватывали «лацци» Григоло, что все происходящее, хотя и могло быть подвергнуто строгой критике по параметрам меры и вкуса, звучало так, что публика буквально кожей ощущала живой феномен бельканто и пылкую чувственность самого итальянского тенора.

Голос Григоло очаровывал зал – и в любовном Романсе Неморино (Una furtiva lagrima) из оперы «Любовный напиток» Доницетти, и в полной какого-то отчаянного гимна жизни в ожидании ее последнего мига – казни – арии Каварадосси E lucevan le stelle из оперы «Тоска» Пуччини. А в дуэтах с Анастасией Бартоли тенор разыгрывал такие «импровизации», что сцена Тоски и Каварадосси из первого действия оперы, где Флория ревнует художника к его живописной модели, вдруг напоминала в актерском воплощении водевиль, а дуэт Рудольфа и Мими (O soave fanciulla) из «Богемы» был построен на лирической «химии» Григоло с партнершей. Он доминировал на сцене, но так, что в дуэтах с ним голос Бартоли звучал выигрышно и даже свободнее, мягче по звуку, чем в сольных номерах. Молодая певица вышла со сложнейшими драматическими ариями Джоконды, Леди Макбет, Тоски. Ее голос сильный, крепкий, статный, но пока еще не слишком богатый по нюансам фразировки и не отшлифованный в регистрах. Между тем певица находится в начале своей карьеры и у нее отличный консультант – ее мать, известная итальянская сопрано Чечилия Гасдиа. Выступление итальянцев в Зале Чайковского закончилось многочисленными бисами, последний из которых – неизменное неаполитанское O sole mio – Григоло спел уже почти шепотом. И лишь тогда восторженная публика согласилась отпустить его со сцены.