Когда я впервые приехал в Германскую Демократическую Республику, у меня сложилось впечатление, что в стране есть только два оперных певца: тенор Петер Шрайер и бас-баритон Тео Адам. Конечно же, в стране, в которой почти в каждом более или менее крупном городе был свой оперный театр, формально певцов было великое множество. Но, читая газеты и журналы, в которых практически ежедневно сообщалось о выступлениях этих двух артистов – как в родной стране, так и за ее рубежами, – складывалось именно такое представление. Так и шествовали они рядом от одного успеха к другому, и их имена упоминались тоже всегда вместе: «наши Шрайер и Адам» (что-то вроде Маркс и Энгельс, только певцы). Вслед за ними на гастроли по миру выезжали журналисты ведущих газет, задачей которых было не только подробно описать успех на капиталистическом Западе этих двух замечательных, востребованных в музыкальном мире артистов, но и по возможности создать ощущение открытых границ у поголовно невыездных жителей ГДР. Народное и партийно-правительственное почитание окружали их, и мне, пианисту-аккомпаниатору, казалось совершенно невероятным оказаться подле них у рояля. В жизни недостаточно хотеть и уметь: можно ждать и надеяться, но так и не получить свой шанс. Для достижения желанной цели необходимо заручиться поддержкой двух дам: Удачи и Судьбы. Мне очень повезло. Почти как в голливудских фильмах о жизни артистов, выходящих на сцену вместо заболевших коллег и наутро ставших знаменитыми, мне тоже представился такой шанс. Приехав в ГДР по контракту в Высшую школу музыки в Дрезден, я терпеливо ждал начала семестра, корпя в школьной библиотеке и составляя на будущее возможные концертные программы.

Петер Шрайер

Судьба в лице директора Dresdner Musikfestspiele господина Хёнча постучала в мою дверь ранним июньским утром 1979 года. В налаженном механизме самого престижного музыкального фестиваля страны произошел какой-то сбой, и мне предложили, выбрав несколько партнеров из труппы родного ленинградского Мариинского (тогда Кировского) театра, гостившего в Дрездене, составить программу и через день сыграть концерт… Концерт удался на славу, и на нем присутствовал (благосклонная Фортуна!) близкий друг Петера Шрайера, замечательный музыкант, фанат пения и страстный собиратель пластинок, профессор по вокалу господин Лёлтген. Сразу после концерта, придя ко мне с поздравлениями в артистическую, он сказал, что я обязательно должен выступить со Шрайером. Естественно, я не возражал, но вероятность этого казалась мне равной нулю.

Как же я удивился и обрадовался, когда через несколько дней получил небольшое письмо от великого тенора с просьбой позвонить ему. Естественно, долго ждать себя я не заставил и через пару дней уже входил в его роскошный дом с бассейном и садом в самом престижном районе города Weißer Hirsch. Постоянно звонил телефон. Певец непрестанно принимал и отклонял предложения или выговаривал агента, что деньги за уже состоявшиеся выступления пока не поступили. Шрайер был удивительно прост и приветлив. Он спросил у меня, какие из его записей мне нравятся больше других, и на мое чистосердечное признание, что я не так и много их слышал, тут же открыл шкаф и подарил целую кучу своих пластинок. В этот момент я пообещал себе, что если и у меня когда-нибудь появятся собственные записи, я буду их так же щедро дарить. Я сдерживаю свое обещание, и сегодня, когда моя дискография насчитывает более пятидесяти компакт-дисков, я делаю это с великой радостью.

Прослушав дома эти пластинки, я при нашей следующей встрече сказал, что больше всего мне понравились записи оперных арий Моцарта. «Вы, наверное, очень долго и тщательно их записывали – так они безупречны и превосходны». – «Нет, каждую арию я записал с одного раза!» Признаюсь, его ответ меня ошеломил! Шрайер не обладал большим голосом, но во владении им он был безупречен. Он предложил подготовить совместный Liederabend, и мы, не откладывая в долгий ящик, приступили к делу. К тому времени я уже имел определенный опыт работы с певцами, но музицировать с солистом такого уровня мне еще не доводилось. Сегодня я вспоминаю об этом времени и о том счастье, которое меня переполняло, с большой благодарностью к Шрайеру и… с известной долей стыда! В Европе к пианистам-аккомпаниаторам относятся как к равноправным партнерам певца и пишут их имена на афише буквами одного размера. Приехав из Советского Союза, где я рьяно боролся за такое равноправие, и оказавшись у рояля с самим Петером Шрайером, я полностью потерял ощущение табеля о рангах и начал активно давать советы по интерпретации песен Шумана и Шуберта. Шрайер лукаво улыбался, но не позволял себе осадить меня и лишь давал тактичные пояснения. Я многое тогда узнал и, к счастью, понял, что, несмотря на честь быть самым молодым профессором в Германии, мне еще многому надо научиться. За первым концертом последовал целый ряд других совместных выступлений, который прервался, когда через три года по окончании контракта я вернулся в Ленинград.

Тео Адам

Тео Адам был красив, вернее, очень красив. Довольно высокий, статный, он обладал благородного тембра звучным басом-баритоном и ярким сценическим темпераментом. Тео был воплощением перфекционизма. Его прическа была эталоном парикмахерского искусства (казалось, он только что встал из кресла парикмахера), его автомобиль даже в дождливую погоду оставался сухим и чистым, а его рубашки и брюки казались только что вышедшими из-под утюга, как в плохом кино, когда героиня после бурной ночи просыпается с полным макияжем и уложенными волосами. Превосходный вокал сочетался у него с отменной актерской одаренностью: и сегодня еще в Байройте вспоминают его Вотана – так эта сложная вагнеровская партия подходила певцу. Его камерный репертуар был намного более ограниченным, чем у Петера Шрайера.

Если у последнего выступления на концертной сцене составляли значительную часть его музыкантской деятельности, то Адам был в первую очередь оперным певцом. Прямыми конкурентами они не были, но ни одно достижение коллеги не оставалось без немедленной реакции другого. Так, если Шрайер дарил жене на день рождения последнюю модель «Мерседеса», то можно было не сомневаться в том, что подарит ко дню рождения своей жене Адам. Тео Адам узнал о моем существовании из прессы, из рецензии на мой концерт со Шрайером. Вот почему, когда он получил приглашение на проведение мастер-класса в нашей Высшей школе музыки, он обратился в ректорат с просьбой, чтобы в его курсе я принял участие в качестве аккомпаниатора. Так я познакомился с Тео Адамом.

Я многому научился у него. Если Моцарт, Шуберт и Шуман Шрайера остались для меня непревзойденными, то Адам был очень интересен в Брамсе, Штраусе и Лёве. Он стал для меня эталоном баховского баса. Адам обладал удивительными чутьем и чувством меры. И в искусстве, и в жизни. Он давал ровно столько, сколько надо – ни больше, ни меньше. Навсегда запомнился один маленький эпизод, который как нельзя лучше характеризует Тео. После длинного и напряженного рабочего дня на своем мастер-курсе к опустошенному и уже собравшемуся домой Адаму подошел один из слушателей и представился журналистом крупнейшей саксонской газеты. В одно мгновение усталость слетела с него, его глаза засветились приветливым обаянием, морщины разгладились, и таким он оставался на протяжении всего интервью. Поблагодарив, журналист ушел, унося с собой улыбку и приветливость певца. Тео вновь сделался усталым. Он повернулся и направился к своей машине. Тогда я понял, что реклама – двигатель не только торговли, но и искусства!

Элизабет Шварцкопф: «А вот Слава Рихтер…»

Весть о том, что в нашу Высшую школу музыки с мастер-классом приезжает Элизабет Шварцкопф, произвела эффект разорвавшейся бомбы. Примерно как если бы для скрипачей вывесили объявление: «Приезжает Никколо Паганини. Желающих просим записываться». (Читателям старшего и среднего поколения не нужно объяснять, кто такая Элизабет Шварцкопф, а непроинформированную молодежь отсылаю к Википедии.)

Наконец этот день настал. Можно не говорить, что зал ломился от студентов, желающих выступить перед Шварцкопф, и просто от любопытных. Все ждали. По-немецки точно открылась дверь, и вошла ОНА. Очень красивая немолодая женщина. Ее одежда, прическа, украшения – все соответствовало мифу, представшему перед нами в реальности.

После приветствия ректора курс начался, и Шварцкопф сразу взялась за дело. Она мастерски экзекутировала одну студентку за другой, и все средства были для этого хороши. Например, если какая-то нота в исполнении ее не устраивала, Шварцкопф заставляла спеть эту ноту отдельно и держать так долго, пока горло несчастной студентки не сводило от спазмов. В этот момент Шварцкопф произносила коронную фразу: «Я посоветовала бы вам, милочка, пока не поздно, поискать другую профессию; не думаю, что у вас есть шанс стать певицей». Несчастная студентка в слезах покидала зал, и на ее месте появлялась следующая, но сценарий занятия существенно не менялся. Так прошел весь первый день.

Во второй день количество желающих поработать с примадонной резко сократилось, а после обеда и вовсе не осталось никого, кто бы добровольно согласился предстать перед разгневанной фурией.

Что это было? Неудовлетворенность уровнем наших студентов? Ощущение быстро уходящего времени? Горечь старости? Не знаю! Желающих пофилософствовать на эту тему отсылаю к гётевскому «Фаусту».

Надвигалась катастрофа. Взволнованный декан вокального факультета безуспешно метался по коридору, пытаясь завербовать следующих жертв. «Что делать?! – бросившись ко мне, взмолился он. – Выручайте!»

Подошло время обеденного перерыва, зал опустел. Я подошел к Шварцкопф, представился и спросил: «Frau Kammersängerin, Вы не против, если завтра на занятия к Вам я приду не со студенткой, a с уже сложившейся и успешной молодой певицей? Ее зовут Дагмар Шелленбергер».

Дагмар была моей студенткой времен первого дрезденского приезда в Германию. Ей было немногим за тридцать, но она уже выступала во многих крупнейших оперных театрах мира. Мы записали с ней на EMI очень удачный компакт-диск и готовились к предстоящему сольному концерту в лейпцигском Гевандхаузе.

Естественно, я успел до разговора со Шварцкопф коротко оговорить эту идею по телефону с моей солисткой, и она согласилась войти вместе со мной в клетку со львом (вернее, львицей). Со своей стороны, Дагмар тоже поставила условие: Шварцкопф должна разрешить, чтобы это занятие записывало телевидение. (В то время Шелленбергер была замужем за хозяином телекомпании, который, конечно же, был готов обеспечить эту съемку техникой и операторами.) Любопытная параллель: в расцвете своей карьеры Элизабет Шварцкопф вышла замуж за продюсера одной из крупнейших в мире звукозаписывающих компаний EMI Вальтера Легге. Мне рассказывали, что он всегда держал наготове студию в своей фирме в Лондоне на случай, если любимая жена спонтанно надумает сделать запись. Оба факта – неоспоримые доказательства того, что подлинная мужская любовь – это не только вздохи под луной!

Элизабет Шварцкопф не заставила себя долго упрашивать и сразу согласилась на урок в присутствии телевидения. Назад пути не было, и назавтра я уже давал Дагмар последние наставления. В своей сути они сводились к одному: «Терпи, авось пронесет!»

И вот час настал. С возрастом Элизабет Шварцкопф не разучилась по-королевски подавать себя на телевизионном экране. (Немцы назвали бы это «aufgetakelt», что в очень вольном русском переводе означает «расфуфырена».) Звезда сияла во всей своей красе!

Мы решили исполнить вокальный цикл Шумана «Любовь и жизнь женщины». Было бы глупо упустить подаренный судьбой шанс: Шварцкопф слыла одной из выдающихся его исполнительниц!

Прозвучало магическое слово «камера», и Шварцкопф бросилась в атаку. Я поклялся Дагмар, что забуду все, что тогда звучало в наш адрес, точнее, в ее адрес, – меня, как говорится, бог миловал! Но силы были неравны: возраст Шварцкопф соответствовал примерно общей сумме лет, прожитой Дагмар и мною, и вскоре Шварцкопф устала. И тогда… начался потрясающий урок, урок опыта, мастерства, мудрости, совершенства. У меня сложилось ощущение, что Шварцкопф на мгновение вновь ощутила себя безграничной властительницей зала, повелевающей, ведущей за собой публику, которая ловит каждое ее дыхание, каждое движение, каждый ее взгляд. Она сидела за мной и что-то расслабленно мурлыкала.

«Знаете, Herr Professor, – обязательность немецкого формального обращения соблюдалась ею неукоснительно, – а вот Слава Рихтер…» Приятные воспоминания переполняли ее.

После занятия я показал Элизабет Шварцкопф ее долгоиграющую пластинку, изданную в Советском Союзе, о которой, естественно, она не имела никакого представления – авторские отчисления в рублях, полагаю, до нее не дошли. Пластинка вернулась в мою коллекцию, украшенная ее автографом.

У меня где-то сохранился и телевизионный фильм. Но, честно говоря, я его больше никогда не пересматривал: внутреннее ощущение от той встречи оказалось для меня более значимым, чем внешние детали произошедшего.

Через несколько месяцев после нашего знакомства со Шварцкопф Дагмар позвонила ей и попросила разрешения показать оперную партию, которую она тогда готовила. Неожиданно Шварцкопф пригласила ее к себе домой, в Австрию, и эта встреча оказалась не единственной. Между ними завязались теплые дружеские отношения, которые длились несколько лет до самой смерти Шварцкопф. Вот как бывает!

ВА Симона, в этом году вам удалось несколько раз посетить нашу страну.

СК Да, сейчас я приехала по приглашению дирекции зала «Зарядье». А летом прошлого года у меня был концерт на фестивале «Дворцы Санкт-Петербурга» в Тронном зале Екатерининского дворца в Пушкине. Вместе с оркестром барочной капеллы Quantum Satis мы исполняли программу, составленную из произведений Баха, Генделя, Пёрселла и Вивальди. В этом коллективе играют музыканты барочного оркестра Pratum Integrum. До сих пор вспоминаю тот удивительный концерт…

ВА С оркестром Pratum Integrum вы не впервые поете?

СК Нет, я уже в четвертый раз выступаю с ними. Один из первых наших совместных концертов состоялся в Московском Доме музыки. А следующие проекты мы реализовали в Санкт-Петербурге. Правда, тогда оркестр играл в несколько другом составе.

ВА Как вы относитесь к русской культуре?

СК Это великая культура. Когда я была в Петербурге, то заметила на концерте немало молодежи, в основном это были люди от 20 до 45 лет. В Германии на концерты привыкла ходить преимущественно пожилая публика. А молодежь, к сожалению, не так хорошо дружна с классической музыкой.

ВА Русский менталитет созвучен вашей душе?

СК Да. Каждый раз, приезжая в Россию, я окунаюсь в эту неповторимую атмосферу. Я посещала разные города: Новосибирск, Пермь, Казань, Санкт-Петербург, Москву. Чаще всего я была в российской столице. Здесь публика очень требовательная, но она максимально заряжает меня энергией.

ВА Долгое время у вас был творческий тандем с Теодором Курентзисом. Часто вспоминаете о нем?

СК Я сегодня встретила его оркестр musicAeterna здесь, в Москве. Музыканты живут в том же отеле, где и я. Мы неплохо знакомы. Увидев меня, они поинтересовались, что я делаю завтра. Я им сказала, что у меня тоже концерт в «Зарядье». А Теодора я давно не видела. Иногда мы связываемся по телефону, но уже давно не общались…

Теодор Курентзис дебютирует с оркестром Консертгебау

ВА Как вы ощущаете творческую свободу на сцене и в жизни?

СК Порой я чувствую, что во мне самой нет свободы. И здесь на помощь приходит музыка. На сцене гораздо сложнее ощущать себя раскрепощенной. Я всегда боролась за обретение творческой свободы и никогда не молчала, когда необходимо было отстаивать свои права. Три года я сотрудничала с оперной труппой одного фестиваля. У меня был ангажемент, а затем я стала фрилансером. В этом есть тоже доля риска, но я не могу ограничить себя внутренней свободой.

ВА Почему вы сейчас так редко поете оперу?

СК Я думаю, что опера рано или поздно умрет. Наблюдая за современными постановками, у меня становится тяжело на душе. Для меня опера – это, прежде всего, сказка, в которой непременно должны быть красивые костюмы, свет, декорации. И за всем этим обязательно стоит оригинальная история. Например, действие оперы Моцарта «Так поступают все» не должно происходить в сауне. Опыт моих выступлений в качестве оперной певицы не всегда проходил удачно. Часто из-за этого я даже заболевала.

Опере сегодня необходимы опытные режиссеры с хорошей фантазией и воображением. Без культурного бэкграунда невозможно осуществить постановку на достойном уровне.

ВА Если вспомнить годы юности, что ценного для себя вы почерпнули из занятий и общения с Дитрихом Фишером-Дискау и Элизабет Шварцкопф, ваших музыкальных менторов и наставников?

СК Элизабет Шварцкопф я не привыкла часто вспоминать. Однажды я была у нее на мастер-классе в Берлине и не испытала каких-то приятных чувств от общения с этой певицей. Я была шокирована тем, как она разговаривала и вела себя со студентами. Я занималась с фрау Шварцкопф в Лейпциге. Она немного ревновала меня, когда я пела Фьордилиджи в «Так поступают все» Моцарта. Однажды она сказала мне: «Симона, эта роль слишком сложная для тебя. Пой лучше Эльзу в вагнеровском “Лоэнгрине”». Тогда я не придала значения ее словам – и правильно сделала! Через некоторое время спела в Копенгагене Юнию в «Луции Сулла» Моцарта, потом вдруг неожиданно заболела. После выздоровления лечивший меня врач побывал на одном из моих премьерных спектаклей и сказал: «Я слышал, как вы пели колоратуры и высокие ноты. Не понимаю, почему вы поете такой репертуар?! Я только однажды видел такие же связки – у одной шведской певицы, драматической сопрано Биргит Нильссон». Такого признания я от него никак не ожидала (смеется).

Дитрих Фишер-Дискау был очень приятным человеком. Однажды через приятеля, с которым мы вместе учились, я отправила ему кассету с записью вокальных дуэтов Шумана и Мендельсона. Через два месяца в моем доме раздался звонок. Я поинтересовалась, кто меня спрашивает. «Это Дитрих Фишер-Дискау», – ответил голос. Тогда я возразила: «Не может быть, вы, должно быть, шутите!» «Нет, это действительно я, у меня ваша кассета», – подтвердил он. Впоследствии я стала часто бывать у него дома, заниматься вокалом и работать с этим удивительным человеком. Он особенно ничего не разъяснял по поводу вокальной техники – этими вопросами он всегда интересовался у своей супруги, певицы Юлии Варади. Однако его советы по интерпретации произведений очень помогали. У него был огромный репертуар. Фишер-Дискау был блестящим знатоком вокальной музыки и записал несметное количество сочинений разных эпох и стилей. Мне он всегда казался художником XIX века. Особенно я это ощущала, когда попадала к нему домой. Там царила какая-то иная реальность.

ВА Как вы решили основать свой барочный ансамбль Kermes e Amici Veneziani?

СК Сейчас все создают свои коллективы. В какой-то момент я поняла, что и мне нужен оркестр из друзей и единомышленников. В первую очередь для меня важны человеческие качества и только потом уже музыкантские взаимоотношения. Даже внутри оркестра мы все равно должны оставаться чуткими и отзывчивыми людьми. Если один человек не подходит и не сочетается с другими, тогда коллектив не сможет работать слаженно. Вместе мы одна семья. Каждому из музыкантов я полностью доверяю.

ВА А как сейчас развивается ваш коллектив?

СК У нас недавно вышел новый CD «Ад и Рай» (Inferno e Paradiso), на котором представлено четырнадцать названий четырех столетий от барокко до рока, от Баха до Стинга, от Вивальди до Led Zeppelin. Каждая из выбранных арий или песен воспевает добродетель или грех. В пандемию я провела много времени в Варшаве, записывала со своим ансамблем новую программу, составленную из произведений Бернстайна, Генделя, Вивальди и современного польского композитора Збигнева Прайснера. Мы исполняли музыку из кинофильмов, в том числе произведения Эннио Морриконе в новой аранжировке, потрясающую композицию Прайснера из фильма польского режиссера Кшиштофа Кеслёвского «Двойная жизнь Вероники». Там звучит вторая песня из «Рая» по «Божественной комедии» Данте. В этом же альбоме немало интересных оперных арий Моцарта, Вивальди, Орфа, а пианист и композитор Яркко Рийхимяки сделал для меня несколько аранжировок современных песен, как и в предыдущем релизе. Но сейчас возникла проблема с выпуском этого CD. Чтобы подписать контракт, я жду своего следующего проекта со звукозаписывающей компанией.

ВА Стараетесь ли вы поддерживать и вдохновлять молодых певцов в опере?

СК Я очень люблю давать мастер-классы и участвовать в образовательных академиях. Прошлой осенью провела один из таких мастер-классов в немецком Гёрлице. К сожалению, многие русские вокалисты не смогли приехать туда из-за сложностей с визами. Мне крайне жаль, что так получилось. У нас было немало молодежи, в том числе русская певица из Новосибирска сопрано Надежда Нестерова. Она мне очень понравилась, мы провели мастер-класс с ней. Там была еще одна молодая певица из Санкт-Петербурга, меццо-сопрано Софья Романова, у нее тоже прекрасный голос. Я очень хотела, чтобы она поучаствовала в концерте. Это произвело бы ожидаемый эффект. Когда я работаю с молодежью, то отношусь к ней с материнской любовью. Я беру молодых вокалистов под свое крыло и создаю для них пространство, чтобы они могли пробовать созидать. На занятиях я уделяю внимание не только самому пению, но и делюсь секретами вокальной педагогики, рассказываю, как жить и уметь сохранить себя в нашей профессии, в этом «бизнесе», как быть менеджерами самих себя, учу молодых вокалистов успевать за постоянно меняющимся ритмом жизни и умением находить себя в ней. Я чувствую внутри себя призвание к тому, чтобы учить молодежь именно этим принципам.

ВА Голос – очень хрупкий и непредсказуемый инструмент. Как вы ему уделяете внимание?

СК Я всегда пою только то, что соответствует моим возможностям. На самом деле, очень странно, что в какой-то момент я не «бросилась» в мир большой оперы. Я готовила сама те партии, которые подходили природе моего голоса, старалась интерпретировать свои роли. Этому же я учу молодых исполнителей, но, к сожалению, наблюдаю, что некоторые из них не осознают возможностей своего голоса. Как же они зажаты и несвободны на сцене! Чтобы освободиться от этого, им нужна энергетика и концентрация сил, тогда все получится. Софье Романовой, например, хватило всего три дня, чтобы совершить этот прыжок от русской традиции пения до техники исполнения барочной музыки. Это невозможно сделать в одночасье. Но к концу мастер-класса она спела одну из арий Монтеверди и просто вдохновила меня! У Софьи подходящая внешность, она очень красивая. Я ее очень хорошо могу представить себе на сцене. Но ей необходимо придавать огранку своему голосу, нужно учиться петь надежно.

ВА Чем вы занимались во время пандемии? Удалось ли осуществить еще какие-то новые записи?

СК Мы много музицировали с лютнистом Джанлукой Джеремия из моего ансамбля. Он был в Берлине во время локдауна. А мне тогда от немецкого правительства выплатили компенсацию за отмены концертов. По правилам эти деньги нельзя было тратить ни на еду, ни на аренду дома. Тогда я решила распределить их на осуществление новых записей. И это было так увлекательно! С Джанлукой мы записали несколько композиций. Но пока не можем выпустить ни диск, ни виниловую пластинку, так как музыки записано в общей сложности на двадцать пять минут. Нам нужно еще немало сочинений, чтобы дополнить эту программу. Попробую сделать это с камерным составом своего ансамбля.

А еще я хочу записать несколько композиций со своим другом, потрясающим тунисским скрипачом и композитором Ясиром Хадж Юсефом. В его музыке переплетаются арабские мотивы и французский джаз. Он уже написал для меня несколько новых песен, которые мы в скором времени обязательно исполним и запишем. Ясир выступит в этих вокальных миниатюрах еще и как исполнитель на редком сегодня инструменте виола д’амур, которым он виртуозно владеет.

Меня вообще привлекает все редкое и экзотичное.

ВА Что для вас является залогом успеха на сцене и в жизни?

СК В период пандемии я часто задумывалась о том, что это время было не таким уж и плохим. Я по-настоящему стала размышлять о жизни и предназначении человека в ней, часто думала о том, как много уже сделала за прошедшие годы, вспоминала свои путешествия по разным странам мира и осознавала, как прекрасно, что судьба подарила мне эти счастливые мгновения. Ну а что касается моей частной жизни, то в ней, признаюсь честно, я многое упустила. И сейчас, наконец-то, стараюсь отдавать больше внимания дому и родным. Мы живем вместе с дочерью. Она уже выросла. У нас две кошки и собака, которые меня слушают и любят. Мне очень нравится проводить время в своем саду, гулять по лесу с собакой, любоваться пейзажами. Безусловно, сцена тоже важна в моей профессии, но она доставляет немало стресса. В какой-то момент сцена становится наркотиком для артиста. Сейчас оперный театр мне не так интересен. Гораздо приятнее поработать со студентами, видеть, как моя работа передается новым поколениям. Успех, гонорар, публичное внимание – это не для меня. Я думаю, что в будущем триумф не будет зависеть от денег. Самое главное для человека – это здоровье. Я иногда думаю о том, что, возможно, у человека несколько жизней. Одну из них я прожила в России. Находясь здесь, я часто испытываю такое ощущение. Хотя пять лет назад я думала совершенно иначе и сейчас чувствую меланхолию от тех мыслей. И все-таки, я проживаю достойно каждый момент своей жизни и нахожу истинное счастье в нем. Для меня сейчас это намного важнее, чем когда-либо. Я не задумываюсь о будущем, потому что сейчас мы живем в такое время, когда совершенно не представляешь себе картину завтрашнего дня.