Это проект уникальный, принципиально непохожий ни на один другой. Его главный акцент сделан на историческом и духовном наследии самого города – очень маленького (всего полторы тысячи жителей), но такого важного для абхазов. Новый Афон (прежнее название Анакопия) – не просто древняя столица Абхазского царства, а главный духовный центр страны. Здесь проповедовал Симон Кананит, один из двенадцати учеников Иисуса Христа, и память о нем хранит грот в ущелье реки Псырцха, где, по преданию, святой апостол пребывал в 50-е годы н. э.

Совсем рядом − другие намоленные места: древний храм Симона Канонита (IX–X веков) и Ново-Афонский Симоно-Кананитский монастырь, основанный в 1875 году монахами русского Пантелеимонова монастыря на Афоне. Что любопытно, построен он при финансовой поддержке российского императора Александра III, который однажды даже побывал здесь − в 1888. Ну и еще одна знаменитая новоафонская достопримечательность: пещера, одна из самых крупных на Кавказе, место притяжения тысяч туристов. Для нас важно, что в ней есть «концертный зал» с невероятной, «космической» акустикой, где лучше всего звучит духовная музыка.

Именно музыкальные вечера в пещере стали главной «фишкой» Новоафонского фестиваля. Под землей состоялись два гала-концерта: открытие с участием Хоровой капеллы Абхазии и выступление нового коллектива − Международного молодежного фестивального хора. Оба концерта подготовил и провел главный локомотив фестиваля − дирижер Барас Куджба и его молодая команда – та же самая, что несколько лет назад создала фестиваль в Пицунде. Барас учился в Московской консерватории, сейчас он является дирижером Хоровой капеллы Абхазии, и это особый музыкант. Ему всего 24 года, но за плечами уже два мощных проекта, притом совершенно разных: если Пицундский фестиваль педалирует концерты музыкальной классики – оперной, камерной, хоровой, то в Новоафонском духовная музыка, хоровые концерты – это главный «профильный актив». Впрочем, в его программе далеко не только музыка, но и лекции, это ведь во многом просветительский проект. Так, народный артист Абхазии Нодар Чанба поведал о нартском эпосе как источнике абхазской музыкальной культуры, а журналист Адгур Гунба − о топонимике гор, охотничьих традициях и лесном языке абхазов. В афише также лекция директора музея Банка Абхазии Астамура Тания об истории денежного обращения в республике и выставка в Музее Абхазского царства «Анакопия: диалог с вечностью».

В одном из концертов в пещере я как ведущая предложила публике написать короткое сочинение на тему: «Почему я здесь». Люди писали о том, что приехали на концерт, чтобы «излечиться от душевных ран», «напитаться невероятной энергией этого места», кто-то пришел случайно, но увидел в таком необычайном концерте ни много ни мало «промысел божий». А одна женщина написала прямо губной помадой на бумаге: «Мечты должны сбываться». Между тем в «пещерных концертах» прозвучали хоралы Баха, части из духовных произведений Чайковского, Рахманинова, Свиридова, Щедрина, Шнитке, Пуленка, Уэббера, Прокофьева, абхазские хоры и народные песни, хоровые переложения советских песен и таких хитов, как, например, «Лебедь» Сен-Санса. Успех невероятный!

Первый новоафонский получился фестивалем звезд, и это сплошь молодые звезды: вокалисты Эльмира и Эльнара Карахановы, Кристина Эшба и Илья Легатов, пианисты Энджел Вонг (США-Россия) и Хадижа Исрапил, исполнительница на эрху, певица и дирижер Чжоу Чжоу (Китай) и не только.

На фестивале царит невероятная атмосфера дружбы, радости от общения всех со всеми: артисты, публика, представители власти, организаторы – все держатся вместе. Вообще создается впечатление, что в городе нет людей, которые бы не знали о фестивале. «Именно поэтому фестиваль именуется «Новоафонским», − говорит Барас Куджба, − ведь когда мы называем фестиваль в честь города, жители считают себя его частью, помогают нам. Они понимают, что это все делается ради нашего славного, исторического места − Нового Афона, ради того, чтобы обогатить его образ, создать в нем культурную среду и конечно, поддержать молодых артистов». Команде Бараса Куджбы удалось все и даже больше: они раскрыли Новый Афон как место силы, причем о-очень большой силы! Место, где можно получить мощный заряд энергии, которой здесь, кажется, пропитано все: горы, небо, море и сама древняя новоафонская земля.

Финальный аккорд

Еще одна знаковая точка города – Культурный центр имени Гиви Смыра, легендарного местного художника и скульптора, первооткрывателя Новоафонской пещеры (1961). Центр живописно расположился у подножия Иверской горы – там, где прямо в скале художник высек образы героев абхазской мифологии. А рядом, в крытой галерее, висят его же картины, также обращенные к преданиям и истории Абхазии. Именно здесь, на импровизированной открытой площадке, и прозвучал заключительный аккорд Первого Новоафонского фестиваля. Финальный гала получился масштабным: на сцене сводный хор «два в одном», включающий международный фестивальный хоровой коллектив и Абхазскую капеллу, а также большой десант солистов (к перечисленным выше присоединились скрипач Леонид Железный и певец Витторио Пилия). Действом руководили два дирижера – ректор Академии хорового искусства имени В.С. Попова, заслуженный артист Абхазии, профессор Александр Соловьёв и руководитель фестиваля Барас Куджба. Знаменитый учитель и достойный ученик (Барас стал одним из лучших иностранных выпускников Московской консерватории, которую закончил именно по классу Александра Соловьёва). Их поочередный выход к дирижерскому пульту превратил вечер в подобие батла, где каждый исполнил блок из нескольких произведений.

Профессору достались Альбинони, Беллини и Бабаджанян, Барасу – Моцарт, Марчелло и Пахмутова. И обоим, конечно, – абхазская музыка. С нее и начали. Программу открыла первая часть Духовного концерта для хора а капелла Нодара Чанбы – культовое произведение для абхазов. Автор находился среди публики, которая горячо приветствовала его: оно и понятно, руководитель Хоровой капеллы республики и композитор Нодар Викторович Чанба давно уже стал национальным классиком. Абхазская часть концерта включала также старинные народные песни, каждая из которых есть не что иное, как притча. Например, «Песня ранения» относится к жанру так называемых врачевальных напевов: затягивая эту мелодию, раненый воин или охотник верил, что она чудесным способом притупит его боль и исцелит раны. А знаменитая «Песня о скале» – не просто притча, это настоящая драма. Нет такого человека в Абхазии, кто бы не знал ее, но всяк рассказывает сюжет по-своему. Вот одна из версий, которую я услышала в Новом Афоне: «Два брата отправились на охоту, старший оступился и повис на скале. Казалось, его ждет неминуемая смерть. Младший очень хотел спасти брата, но не смог до него добраться. Тогда он решил разозлить родственника, чтобы заставить его действовать, и стал выкрикивать обидные слова: “Я рад, что ты погибнешь, ведь мне достанутся твой дом и твоя жена”. Старший в самом деле разъярился и, охваченный жаждой мести, сумел выбраться из капкана. А освободившись, набросился на своего, как он думал, обидчика и убил его. Но когда сообщил об этом родне, те пришли в ужас: “Что ты наделал? Он же хотел тебе помочь!..”»

Обе песни с особым блеском исполнили сводный фестивальный хор и солист Абхазской капеллы Аляс Абухба в роли своеобразного рассказчика. Его голос звучал будто из глубины веков: в нем слышалось и сопереживание, и возмущение несправедливостью, и благоговение перед этой эпической историей и необыкновенной музыкой, которую певец так мастерски исполнял.

Программа вечера была выстроена в трехчастной форме, где крайние разделы отданы хору, а середина – солистам. И вот что мы в средней части услышали. Сестры Эльмира и Эльнара Карахановы спели дуэтом красивейший дуэт «Аминь» из кантаты Перголези «Стабат матер», а Эльнара также исполнила свой коронный номер – монолог Микаэла Таривердиева «Не исчезай»… Пианист Энджел Вонг сыграл изысканную пьесу «Маха и соловей» из цикла Гранадоса «Гойески», он же саккомпанировал Илье Легатову в романсе Рахманинова «Весенние воды», а Чжоу Чжоу продемонстрировала, как звучат виртуозные «Конные скачки» на китайском смычковом инструменте эрху (помогла ей в этом абхазская пианистка Лана Адлейба).

Любопытная деталь: в музыкальную ткань концерта то и дело вторгалась жизнь. Так, прямо между зрительскими рядами неспешно прогуливалась бездомная собака, которая иногда заглядывала на сцену и даже тявкала. Никто не удивлялся и не пугался: бродячих собак в Абхазии много, говорят, они не кусаются (хотя как знать?). Но куда более настырными оказались лягушки: они квакали непрерывно, поддавая экзотики звучанию и классики, и фолка. На этом громком фоне монотонно журчащий неподалеку знаменитый Новоафонский водопад воспринимался вполне естественно, как неотъемлемый элемент партитуры.

Между тем специально на этот вечер к подножию Иверской горы привезли белый рояль марки «Стейнвей», с которым, как говорят, ездил на гастроли Владимир Спиваков. Инструмент поставили прямо под открытым небом – крыши-то у сцены нет, и всем миром молились, чтобы, вопреки прогнозу, не пошел дождь… Мольбы, похоже, были услышаны: хляби небесные не разверзлись, наоборот, сквозь тучи даже выглянуло солнышко. Распогодилось. На радостях в конце вечера все солисты и сводный хор грянули пахмутовскую «Надежду», а потом на бис еще и «Многая лета» Прокофьева. Дирижировали Александр Соловьёв и Барас Куджба, которые, кроме всего прочего, выступили с речами, сказав много теплых слов и друг другу, и артистам, и всем, кто помогал фестивалю, и, конечно, публике. В заключительных номерах явно читалась символика: «надеждой» абхазской музыки можно назвать самого Бараса Куджбу, а «многая лета» стоит пожелать Новоафонскому фестивалю и всей его команде. И раз уж из небесной канцелярии поступил позитивный сигнал, значит, так тому и быть!

Что это было? Вроде бы концерт, хотя, скорее, перформанс или даже спектакль, причем довольно густонаселенный. На сцене – целые группы музыкантов: Квартет имени Берлинского, камерный инструментальный ансамбль, певцы Николай Землянских и Эльмира Караханова и вокальный ансамбль Vox Cordis, пианисты Михаил Турпанов и Арсений Тарасевич-Николаев, сам скрипач Даниил Коган. А еще – «управляющие» действом по очереди три дирижера: Федор Леднёв, Николай Цинман и Алексей Рубин. Начиналось все в темноте, из которой световые лучи «выхватывали» то одних, то других исполнителей – героев данного эпизода (остальные в это время находились в тени). Кто в какой момент «возьмет слово», было не до конца понятно, так что все время хотелось заглянуть вперед и узнать, что будет дальше. Согласимся, такой саспенс нетипичен для концертного формата. Как нетипично и многое другое: например, в самом начале, опять-таки в кромешной мгле, мы услышали голос невидимого ведущего (на самом деле это был голос скрипача Михаила Феймана), который объяснил суть происходящего: «Ассоциации… Это когда звучание вызывает воспоминания, а музыка, написанная столетия назад, оказывается удивительно личной». Затем он же обратился к публике с просьбой не аплодировать между произведениями, потому что «нам важно сохранить ощущение непрерывного внутреннего движения сквозь все отделение». И зал послушался, включился в эту игру – кстати, заключительную в серии концертных игр «Притяжения»: артисты уже играли с публикой и в буриме, и в фанты, и даже в «крокодила».

Вчитаемся и вслушаемся в программу. На первый взгляд, она донельзя причудлива: от Гийома де Машо – композитора нереально далекого от нас XIV века − до целого сонма творцов XX столетия – как известных (Кодаи, Бриттен, Барток, Лигети), так и не очень (американский мексиканец Конлон Нанкэрроу). Открыл музыкальный ряд гокет Машо «Давид», нечто из разряда редкостей. Гокет в переводе – «икота»: отдельные звуки мелодии исполняются разными голосами, из-за чего она становится прерывистой, как бы «заикающейся». А уж виртуозно «заикаться» его исполнители – мужское трио Vox Cordis («Голос сердца») умеют! На другом полюсе в этом плейлисте – Этюд № 3 для механического пианино Конлона Нанкэрроу, написанный примерно в 1948–1949 годах (в роли пианино «выступил» белый рояль). Как все эти произведения связаны? Витиевато, по принципу ассоциаций, причем в начале концерта логика ассоциативного ряда одна, а после антракта – другая.

В первом отделении музыкальное действие на всех парах двигалось к кульминации – Скрипичному концерту Дьёрдя Лигети. Будто по ступенькам к этой могучей пятичастной получасовой партитуре вели пять миниатюр: помимо упомянутых гокета Машо и этюда Нанкэрроу, еще хорал из кантаты Баха в фортепианной транскрипции (в исполнении Арсения Тарасевича-Николаева), песня из цикла Шуберта «Зимний путь» (солист – Николай Землянских) и финал Четвертого квартета Бартока. Как говорит Даниил Коган, именно из этих пьес Концерт Лигети «как бы и состоит». Действительно, три раздела второй его части даже называются «арией, гокетом и хоралом» (привет Шуберту – Машо – Баху). Очевидны и связи Лигети с Бартоком, оказавшим на него огромное влияние, и с Нанкэрроу, чьи механические пьесы венгерско-австрийский авангардист высоко ценил. Круг замкнулся. Между прочим, в тот вечер труднейший, «монструозный» Концерт Лигети был исполнен в России всего лишь третий раз. Как тут не поаплодировать виртуозной игре и блестящей интерпретации солиста Даниила Когана и дирижера Федора Леднёва, впервые прикоснувшихся к нему!

Во втором отделении игра в ассоциации сменила вектор, стала «линейной». Смысл в том, что каждое следующее произведение начинается примерно так же, как заканчивается предыдущее. Например, «Камерная музыка № 2» Хиндемита открывается тем же ритмическим рисунком, что звучит в финале Секстета Донаньи, а следующий за ней «Маленький венский марш» Крейслера как бы вытекает из заключительных тактов хиндемитовской «Музыки». Во второй части вечера тоже была своя кульминация – вокальный цикл Бриттена «Озарения» на стихи Рембо (1939). Созданный изначально для тенора (Питера Пирса), он охотно исполняется и певицами (только в последнее время за него брались Барбара Ханниган, Ольга Перетятько, Надежда Павлова и не только). В тот вечер солировала Эльмира Караханова, выпускница Молодежной оперной программы Большого театра, великолепно справившаяся с таинственными и сложными «Озарениями», о которых Бриттен писал, как о «небесных видениях, дарованных поэту» и, как он надеялся, «также и композитору». Дирижер Алексей Рубин, впервые исполнявший цикл, признался, что сразу влюбился в него: «Эта музыка уже у меня в крови, она не отпускает… Ощущение, будто я принял какое-то сильнодействующее вещество». «Подсказкой» к партитуре служит лейтфраза Рембо, с которой «Озарения» и начинаются: «Лишь я один обладаю ключом от этого безумного парада».

Нечто подобное мог бы сказать обо всем действе и его локомотив – Даниил Коган, ведь именно он создает программы, выбирает репертуар и исполнителей. Даниил называет «Притяжение» «маленьким профсоюзом»: «Мы привлекаем людей, в которых верим, с которыми хочется быть вместе на сцене». В результате в команде – лучшие музыканты, а все концерты оригинальны, «ни один не повторяется». Некоторые сценические решения удивляют: например, почему было три дирижера в одном концерте. «Неужели один бы не справился?» – спрашиваю Даниила. Ответ удивил: «Если весь вечер за пультом один дирижер, получается концентрическая структура, где все крутится вокруг одного человека. А у нас конструкция многополярная: звезд несколько, и все уживаются на одной сцене. В этом отдельная прелесть». Алексей Рубин, который примкнул к объединению четыре года назад, называет «Притяжение» «сектой верующих в него музыкантов, готовых на любые эксперименты, буквально одержимых», и главным «одержимым» считает самого Даниила.

Так все-таки, что это было? Игра в ассоциации? На мой взгляд, все-таки не сама игра, а «игра в игру». «Да, пожалуй, – соглашается Даниил, – такая вот “игра в бисер”». А как мы помним по одноименному роману Гессе, «игра в бисер» – это нечто сугубо интеллектуальное, изощренное, лишенное практического смысла, но абсолютно самоценное, потому что увлекательное и интересное. Так что музыкантам «Притяжения» хочется не только поаплодировать, но и, цитируя слоган одной популярной телевизионной программы, сказать: «Спасибо за игру!»

Даниил Коган: Только музыка способна заполнить прорехи, зияющие внутри

Неслучайно Ярослав Тимофеев, известный музыковед и лектор Московской филармонии, выбрал Стравинского в качестве главного героя «долгоиграющего» цикла – сейчас завершился уже второй из семи запланированных сезонов, в течение которых прозвучат абсолютно все произведения композитора.

Последний в этом сезоне концерт охватил избранные сочинения, написанные в период с 1914 по 1921 год. Программа обычно выстраивается по концептуальным соображениям, потому что строгая хронология не всегда уместна: в творчестве Стравинского можно найти немало любопытных параллелей, в первую очередь с его собственными опусами разных лет. Так произошло, допустим, с Сюитой № 2 для малого оркестра, основой которой стали совсем не наивные, а характерные и довольно «острые» детские пьесы. Не избегал Стравинский и творческих «диалогов»: одноактный балет с пением «Пульчинелла», исполнение которого, вероятно, планировалось как драматургическая кульминация вечера, он создавал, новаторски «пересобирая» подлинную музыку XVIII века и стилизованную под нее. Также в концерте прозвучали шуточные песенки на русские народные песни «Прибаутки» и веселое представление «Байка про Лису, Петуха, Кота да Барана».

Ярослав Тимофеев, комментируя им же самим составленные программы, обычно создает контекст восприятия и акцентирует тонкости, связанные с музыкой и ее содержанием: подсказывает, где мы сможем обнаружить важную цитату или «включение» необычного инструмента. В этот раз, учитывая общий характер программы, он рассказывал преимущественно байки – веселые и анекдотичные истории о том, как, например, Прокофьев восхищался находкой Стравинского, лихо изобразившего в «Прибаутках» бульканье вина, выливающегося из бутылки. Были и неожиданные интерпретации сюжетов – мораль того, что Лиса в «Байках» высунула собственный провинившийся хвост на съедение зверям, Ярослав сравнил с участью пропагандистки, поверившей в собственную «методичку» и ставшей жертвой ею же созданного иллюзорного мира.

Воплощали изыски программы Московский камерный оркестр Musica Viva под управлением Александра Рудина и талантливые молодые певцы – Эльмира Караханова, Давид Посулихин, Ярослав Абаимов, Николай Землянских, Алексей Кулагин и Данил Князев. К большому сожалению, комфортной и выверенной сыгранности оркестра и певцов в этот раз не случилось. Во всех номерах программы, кроме опять же не самого убедительного исполнения «Пульчинеллы», было абсолютно невозможно разобрать слова, а это все-таки является определяющим фактором в такой музыке, без которого все становится бессмысленным, – разве что процентов десять текста все же оказывались в зале, когда «выключалась» плотность оркестровки.

Обидно, что многообещающий по задумке концерт не сложился из-за чисто технических «недосмотров», ведь Musica Viva – прекрасный и чуткий оркестр, и всех без исключения вокалистов мы также многократно слышали на разных сценах и знаем, что у них нет проблем с дикцией и объемом голоса. Возможно, само пространство Концертного зала имени П.И.Чайковского со специфической акустикой не очень подошло для исполнения этой программы, либо можно было бы пересмотреть рассадку музыкантов, найти другие комфортные варианты, чтобы исполнение состоялось на том уровне, который наверняка могли бы продемонстрировать все участники концерта.

Абонемент «Весь Стравинский» продолжится в ноябре 2024 года, на третий сезон  запланированы четыре вечера. Публика услышит оперы «Мавра» и «Царь Эдип», «Свадебку», Концерт для фортепиано и духовых инструментов, камерную музыку 1913-1925 годов и многое другое. Кроме того, специально для проекта Александр Рукавишников создал скульптуру композитора, и теперь на входе в зал перед концертами своего цикла Стравинский будет встречать меломанов «лично», а в другие «свободные дни» его можно будет увидеть в пространстве арт-кафе «Рукав». Общественность, естественно, как это часто бывает, восприняла изваяние в штыки: что ж, Игорю Федоровичу к таким реакциям на себя не привыкать.

Впрочем, сперва несколько слов о предыдущих днях. Тех концертов я не слышал, но как не оценить сам уровень заявленного: три элитных столичных оркестра, в том числе Musica Viva и «Виртуозы Москвы», ну и, конечно, Госоркестр России имени Е.Ф.Светланова, за пульт которого, правда, не смог встать сам Петренко. Но, думаю, никто не роптал на произведенную замену – дирижировал бетховенской программой, да еще и солировал в Скрипичном концерте Максим Венгеров. Среди других участников – блистательные пианисты Юрий Фаворин и Андрей Гугнин, тонкий знаток барокко скрипач и дирижер Дмитрий Синьковский, известный маэстро Александр Соловьёв. А вечер, посвященный соседу новоиерусалимцев клинчанину Чайковскому, креативно доверили… «Симфоджазу братьев Ивановых». Вот любопытно было бы узнать, как им «услышались» партитуры Петра Ильича!

К сожалению, этого я не узнал. Как не попал и на первую часть дневного воскресного камерного концерта, который начинался пьесами для скрипки и фортепиано Мессиана и Шостаковича. Сюрпризы трафика – один из немногих пунктов, по которым концертный зал на лоне природы у стен легендарного исторического памятника проигрывает городским площадкам. Зато я успел на то главное, ради чего стремился на этот концерт, – Квинтет Мечислава Вайнберга для фортепиано, двух скрипок, альта и виолончели ор. 18. Любителя проверенной классики от Баха до Шостаковича такая нацеленность, возможно, удивит, и даже те, кто знает имя Вайнберга, с большой вероятностью спросят: что сравнимого с великими может предложить автор саундтреков к «Винни-Пуху» и «Гиперболоиду инженера Гарина»? Оказывается, очень многое: 26 симфоний, 7 опер, свыше 150 песен и романсов, не говоря о полусотне тех самых саундтреков… Просто Мечислав Самуилович был очень скромным человеком, а известно, куда ведет скромность, особенно если ее обладателю настоятельно «помогают» туда прийти…

Так случилось, что только в последние годы мы начали открывать подлинный масштаб этого композитора, которого при жизни было принято снисходительно считать этаким «Шостаковичем номер два». Да, влияние Шостаковича несомненно – но несомненно оно и в случае, например, Георгия Свиридова (кстати, верного друга Вайнберга до последних его дней), ну и что? Каждый из этих художников – прежде всего сам по себе и лишь во вторую очередь чей-то последователь.

«Для меня это музыка симфонического масштаба и характера, – призналась пианистка Полина Осетинская, исполнительница Квинтета (наряду со скрипачами Никитой Борисоглебским и Леонидом Железным, альтисткой Ириной Соповой и виолончелисткой Анной Кошкиной). – Тем более интересно было играть ее сейчас не с “готовым” квартетом, как доводилось несколько лет назад, а с солистами, когда каждый искал свой голос и место в ансамбле. Это труднее, но и увлекательнее». И, добавлю к словам Полины, очень подходит к самому духу музыки Вайнберга, словно рождающейся перед тобой здесь и сейчас, текущей совершенно непредсказуемо, но в то же время непререкаемо логично, так что все пятьдесят минут ты сидишь (или стоишь, как пришлось мне, опоздавшему к началу концерта), затаив дыхание: куда пойдет развитие в следующую минуту? А самое главное, тебе не хочется, чтобы этот лабиринт, полный ярких, словно вспыхивающие в темноте портреты, эмоциональных всплесков и таинственных медитативных погружений, заканчивался, чтобы эта прихотливо вьющаяся музыкальная нить Ариадны обрывалась.

В перерыве между дневным и вечерним концертами я рассчитывал посмотреть две выставки, которые музей открыл как раз к фестивалю и собственному 100-летию, но тут вынужден вернуть замечательной музейной команде под руководством ее директора Василия Кузнецова ту ложку дегтя, что они сами вложили в свою бочку меда: экспозиции именно в эти часы «ушли на обед». Осталось только предполагать, как интересно выставка «ХХ век: отражение на бумаге», посвященная акварели и графике Фалька, Софронова, Соколова и других мастеров столетия, интригующая уже по самой своей идее, смотрелась бы на фоне музыки Вайнберга и Шостаковича. А коллекцию «Возвращение в усадьбу», посвященную дворянской культуре Подмосковья, пришлось буквально пробегать, пытаясь впопыхах рассмотреть хоть что-то из сотен подробнейших архитектурных планов, пейзажей, интерьеров и уникальных предметов из бывших подмосковных вотчин, центром спасения которых от уничтожения рабоче-крестьянской властью в 1920-1930-х годах стал – так распорядилась судьба – именно Новый Иерусалим.

Зато на компенсацию этого облома точно не обижусь: в атриуме шла репетиция вечернего концерта, и меня, думавшего просто прогуляться, вдруг властно «схватила» музыка Рахманинова. Бывает такое: когда произведение, знакомое, казалось бы, до дыр, обрушивается на тебя внезапно, оно действует десятикратно. Вот так, оказавшись, можно сказать, в трех метрах от Третьего концерта и отрабатывавшего его бесчисленные подробности Николая Луганского, я не смог шелохнуться, пока пианист «на самом интересном месте» не оборвал гигантскую каденцию – видимо, дальше ему, к моему глубокому сожалению, было все ясно…

Насколько ясно – стало очевидно на концерте, когда в открытый атриум музея собралось добрых полтысячи слушателей. Ну ладно, публике заботливые организаторы припасли бесплатный сбитень и «гуманитарные» пледы. Но каково пришлось при сентябрьских 12градусах музыкантам? Сердце сжималось при виде оркестранток в ватниках – а пианисту с дирижером и ватник по рангу не полагался. Но если закрыть глаза, то ничто, кроме легкого электронного призвука динамиков и слегка киксовавших иногда валторн (самый чуткий к состоянию губ исполнителя инструмент), не выдавало, что мы не в академическом зале, а посреди полей осеннего Подмосковья. А если глаза не закрывать, то можно было оценить, насколько музыка сливалась с шедшим по верхнему бордюру сцены видеофильмом, звавшим в полет над новоиерусалимскими красотами, показывающим кадры драматичной хроники этих мест, познавших и варварское большевистское разрушение, и страшное фашистское нашествие, и долгое трудное возрождение.

В перерыве беспокоил только один вопрос: как после могучего Рахманинова будет восприниматься на зеленых среднерусских просторах дитя утонченной декадансной Европы Малер?

Великолепно воспринимался! Во всяком случае, я никак не мог подумать, что для Валентина Урюпина, как рассказал он мне потом, это было премьерное исполнение Четвертой симфонии (и логичное расширение малеровского цикла, в котором у дирижера уже имелись Первая, Третья и Пятая симфонии), а для оркестра – возвращение к не игранной 18 лет партитуре. Но она звучала вовсе не сырым полуфабрикатом и уж тем более не докучливым затянувшимся довеском, а небесной кодой всего фестиваля. Хотя дирижер без капли снисхождения к музыкантам и залу замедлял темпы порой до грани риска – но нигде не разрушил малеровской кантилены, не затушевал многоцветья красок от гротескного марша или лендлера до солнечного света прекрасной струнной мелодии, не заглушил хрупкое на этом пленэре сопрано Эльмиры Карахановой стоголосой массой оркестра, и мы расслышали трогательную финальную песню о бедных детках, которым за земные страдания и раннюю смерть воздается радостным бытьем на небесах.

Несмотря ни на эту щемящую ноту, ни на поздний час и холод, почти никто из публики не ушел, зал, в том числе семьи с малышами, благодарно слушал, проявляя любовь к музыке и, что удивительнее всего, друг к другу. Например, моя соседка, незнакомая женщина, без малейшей моей просьбы, видя, что слушатель отчаянно замерз, тихонько сходила за пледом и спасла от окоченения как минимум одну музыкальную душу.

Эту редкую атмосферу не разрушило и выступление министра культуры Подмосковья Елены Харламовой. Совсем не по-министерски просто и, я бы даже сказал, трогательно она поблагодарила музыкантов и авторов идеи, не забыв послать почтительный привет в небеса, отведшие от фестиваля тучи.

Боюсь даже верить в то, что такова забота подмосковного начальства о безоблачном небе над всей вверенной ему культурой. Или случилось долгожданное чудо? Если так, то где ему явиться, как не в Новом Иерусалиме.