В поле зрения широкой публики эта история попала лишь в XXI веке, хотя задолго до этого – в виде устной легенды, то есть некоего общего «тихого знания», подтвержденного слухами и верой в их правдивость, – была хорошо известна в достаточно узких музыкальных кругах. Суть легенды состояла в том, что Сергей Васильевич Рахманинов некой особой наградой отметил советского пианиста Эмиля Гилельса, ставшего лауреатом крупнейших международных конкурсов в Вене и Брюсселе в 1936 и 1938 годах соответственно. И не как член жюри, куда он не входил, – а от себя лично послал незнакомому молодому коллеге некий особый знак, имевший также и символический смысл. Что должно было свидетельствовать о прямой преемственности отечественной фортепианной школы и традиции. Хоть и неформально, и неофициально – но вполне убедительно. Только подробности, конечно, очень отличались в разных версиях легенды, как оно всегда и бывает в произведениях устного народного творчества, которые живут своей жизнью.

Одним этот символический жест видится как генеральское награждение храброго офицера во время битвы: описано множество случаев, когда командующий снимал собственный орден и жаловал его герою на глазах у свиты. Другим и вовсе кажется, что Рахманинов подарил Гилельсу чуть ли не собственную золотую медаль, с которой окончил Московскую консерваторию.

Вот как описывает ключевой момент этих событий биограф Гилельса профессор Елена Федорович в своей книге «Неизвестный Гилельс», вышедшей в Екатеринбурге в 2012 году. Речь идет об осени 1941 года, когда Эмиль Григорьевич остался в Москве, отказавшись от эвакуации. «Гилельс вариант с эвакуацией не рассматривал, хотя хорошо понимал, что в случае, если фашисты займут Москву, ему спасения не будет. Он вместе со всеми переживал это страшное время, ожидая, когда сможет приносить пользу. Он приходил в опустевшую консерваторию; в один из таких приходов он встретил там К. Н. Игумнова, который еще издали закричал ему: “Миля, Миля! Поздравляю тебя! Рахманинов присудил тебе премию как лучшему пианисту!” Тогда это звучало совершенно фантастически, тем более в такой обстановке. Гилельс до конца жизни так и не смог понять, каким образом Игумнов об этом узнал…»

На этот последний вопрос ответа как не было, так и нет – на многие другие, из которых состоит наша история, тоже. Но что известно, то известно вполне достоверно. Уточним только одно: на октябрь 1941 года Рахманинов в Советском Союзе «белоэмигрант», помещик и «музыка бывших», его произведения к исполнению не разрешены – хотя музыканты, разумеется, прекрасно знают, насколько все это далеко от исторической истины. Очень скоро все изменится, но в тот момент… тем удивительнее известие, полученное от профессора Игумнова.

Сведения эти полностью подтвердятся только через четырнадцать лет, когда Эмиль Гилельс впервые прилетит на гастроли в Соединенные Штаты Америки. На его нью-йоркский концерт придет Софья Александровна Сатина – сестра Натальи Александровны, жены Сергея Васильевича. Придет не только с удовольствием послушать и засвидетельствовать свое почтение, но и исполнить поручение Рахманинова, которое после смерти его вдовы в 1951 году естественным образом перешло к ней. Поручение заключалось в том, чтобы передать Эмилю Гилельсу два предмета: большой и маленький. Большой – это «немая клавиатура», на которой Рахманинов много лет занимался, когда не имел доступа к настоящему фортепиано – в отелях, в поездах, на пароходах и при других гастрольных обстоятельствах. Это, собственно, и есть очень качественный макет рояльной клавиатуры в натуральную величину – и именно Гилельсу Сергей Васильевич решил его передать.

Забегая немного вперед, уточним, что в Москву этот уникальный предмет прибыл вместе с реквизитом балетной труппы Большого театра (находившегося тогда же на американских гастролях) – потому что в своем личном багаже советский пианист вряд ли смог вывезти из Штатов такую громоздкую и при этом столь же хрупкую и ценную вещь: спасибо коллегам – артистам балета, что помогли. В 1987 году музей-усадьба Рахманинова в Ивановке принял эту рахманиновскую клавиатуру в дар от вдовы Гилельса Фаризет Альмахситовны: расписка знаменитого директора Ивановки А. И. Ермакова прилагается.

А вот второй предмет – до сих пор хранящийся в семье Эмиля Гилельса – и правда очень мал. Физически. И строго говоря, это даже не медаль и не «медалька», а жетон. Таков термин, принятый для подобного рода изделий у тех, кто их изучает и собирает: фалеристов. Так вот, это именно жетон – серебряный, размером с небольшую монету, предназначенный для ношения на цепочке или тонкой ленточке. Диаметр – 24 миллиметра. Около десяти с половиной граммов серебра. Жетон, выпущенный в середине 1890‑х годов в Петербурге по печальному поводу – в память о кончине великого Антона Рубинштейна (1829–1894).

Изделие совсем не уникальное, хоть и довольно редкое по нынешним временам. По оценкам специалистов, тираж такого жетона должен был бы составлять скорее сотни, нежели тысячи экземпляров, причем в обеих металлических версиях: бронзовой и серебряной. Денежная ценность и тогда была невелика, и в наши дни тоже символическая – на большого любителя редкостей. Мы не знаем, кто был заказчиком этого тиража (ни Петербургская консерватория, основанная Антоном Рубинштейном, ни Императорское русское музыкальное общество, к созданию которого он тоже имел самое непосредственное отношение, таких документов нам не оставили), – но по всем признакам это скорее частный заказ, нежели государственный. Мы знаем, что принят он был известным петербургским ювелиром Эдуардом Карловичем Шубертом (зарегистрирован и в Санкт-Петербургском пробирном управлении, и в книгах купеческой управы по двум адресам: серебряная торговля – Мойка, 42, золото и бриллианты – Итальянская, 31, проживал там же в соседнем доме по Итальянской, 29).

Исполнен заказ медальером – то есть гравером высшей категории – Авраамом Авенировичем Грилихесом, «классным художником первой степени» по профессиональному статусу и старшим медальером столичного Монетного двора по должности. Что и отражено в самом жетоне как своего рода «знак качества» – там помечено: «Грил. сын».

После чего соответствующий тираж жетона должны были отчеканить и передать тем, для кого он предназначался. Для кого же?

И вот здесь, пожалуй, самое важное уточнение к нашей легенде, – которая все больше приобретает черты правдивой истории, – вновь вносят фалеристы. По их мнению, такой жетон точно не награда: это памятный подарок. Причем с печальной памятью связанный. А это означает, что никаких номеров, удостоверений, сопроводительных бумаг или «орденских книжек» к оригинальному изделию не прилагалось. В этом не было ни необходимости, ни смысла. Все предельно ясно выгравировано мастером Грилихесом: портрет Антона Рубинштейна, безутешная муза у рояля и риторический вопрос «КТО ЕГО ЗАМЕНИТ!».

Мы можем предположить – или допустить вероятность, – что то же ИРМО либо другое общество могло дарить такие сувениры или по случаю годовщины со дня смерти музыканта (это конец ноября какого-то года из второй половины 1890‑х), или по случаю концерта, собрания, приема, имевшего целью почтить память знаменитого артиста. Некоторые высокопоставленные меломаны получали мемориальный рубинштейновский жетон в красивой именной коробочке – как тайный советник Георгий Августович Тиме, знаменитый ученый-математик, профессор Горного института. Это мы тоже знаем.

Не знаем мы другого: как и когда этот предмет попал в руки к Сергею Рахманинову. На этот счет есть только многочисленные разноречивые предположения, но никаких точных сведений.

В 1894‑м Рахманинову был двадцать один год, он недавний выпускник Московской консерватории, его путь только начинается и в число тех самых «привилегированных меломанов», которые, как его высокопревосходительство Г. А. Тиме, получали подарки в именных сафьяновых коробочках, он явно не входил. Впрочем, тираж большой – могли и тогда подарить. А могли и потом, до отъезда из России в 1917 году или после. Мог Сергей Васильевич и сам случайно – или не случайно? – найти такую вещь у какого-нибудь коллекционера, антиквара, нумизмата или еще бог весть у кого – если бы искал. Все это и в самом деле любопытные, но несущественные детали. Потому что важны только два факта.

Серебряный рубинштейновский жетон находился у него в руках. Он сам решил подарить его Гилельсу. Однако в этой истории есть и еще одно «неизвестное». О нем упоминается в большинстве ее устных и даже печатных версий как о чем-то почти сакральном: говорят и пишут про некий «диплом», который к подарку все-таки прилагался. Здесь дело обстоит следующим образом.

Софья Александровна Сатина выполнила просьбу Рахманинова исключительно точно – сделала все, как он хотел. Кстати, это положило начало их многолетним по-человечески теплым и уважительным отношениям с Гилельсом, чему есть весьма трогательные подтверждения. И действительно передала символический дар Рахманинова вместе с неким листом бумаги: по формату он и выглядел скорее как записка, нежели диплом. И определенно на этом листе было рукой Сергея Васильевича написано имя Эмиля Гилельса – и что-то еще.

Это все, что о нем известно на данный момент, поскольку сам Эмиль Григорьевич никогда этой запиской – как и подарком от Рахманинова – не хвастался, никому не стремился их показывать и по вполне определенным причинам считал ту бумагу не «официальным документом», а фрагментом частной переписки. Скромность, сдержанность и щепетильность Эмиля Григорьевича в отношении собственных заслуг и достижений носила легендарный характер – и никто из знавших его людей даже мысли не допускает, что всемирно известный пианист стал бы во всеуслышание сообщать даже о таком экстраординарном факте, как получение этого символического дара – пусть и от самого Рахманинова. Ровно поэтому такая важная информация и оставалась за рамками публичности – и при его жизни (Э. Г. Гилельс умер в 1985 году), и довольно долгое время после его ухода.

После смерти его дочери Елены Эмильевны в 1996 году и этот лист, и еще многие другие важные и уникальные документы семейного архива хранились по всем тогдашним правилам в сейфе одного из московских банков. Оттуда они и были украдены – в том числе и та рахманиновская записка. Не исключено, что документ утрачен безвозвратно: то есть доподлинно известно, что он существовал, но никто из ныне живущих не может сказать, чтó там в точности было написано. Кроме обращения Рахманинова к Эмилю Гилельсу по имени – это единственное, что можно считать твердо установленным. Может быть, лет через сто он неожиданно появится на каком-нибудь престижном мировом аукционе – разумеется, за баснословные деньги и от анонимного продавца. Никто этого не знает и вряд ли когда-нибудь узнает.

Но и те сведения, которые у нас есть, вполне позволяют внести все необходимые уточнения в существующие устные версии истории о Рахманинове и Гилельсе. Первое: итак, изначально это не была награда. И Рахманинова рубинштейновским жетоном тоже никто не награждал. Наградой его решил сделать сам Сергей Васильевич. И сделал.

Второе: поскольку никаких печатных приложений к жетону не было – в этом специалисты вполне единодушны, – весь текст утраченной записки был, несомненно, написан рукой Рахманинова, записка действительно носила личный характер и была напрямую адресована Гилельсу.

Третье: на памятном жетоне действительно все написано. Но в ключевой фразе «КТО ЕГО ЗАМЕНИТ» слово «его» вовсе не обязательно относится к самому Рахманинову. С таким же успехом Сергей Васильевич мог обратить внимание и на сходство, и на некую преемственность между Гилельсом и Антоном Рубинштейном. То есть на ту самую «связь времен», о которой у Шекспира говорится, что она распалась. А на самом деле… Ведь в отличие от самого Гилельса, который со своим великим предшественником «разминулся» во времени на два с лишним десятилетия, Рахманинов-то Антона Григорьевича застал – и практически наверняка имел все возможности слушать его живые выступления. Внешнее сходство? Вопрос спорный и довольно эфемерный – учитывая, что Рахманинов с Гилельсом точно никогда не встречались, но фотографии лауреатов в газетах уже публиковали в середине 1930‑х… Да и звучание рояля в подобной истории значит в сто раз больше, чем выражение лица. Даже если это звучание рояля по радио или на пластинке – к сожалению, мы не знаем, чтó именно слышал Сергей Васильевич в исполнении Гилельса, знаем только, что обратить внимание на этого молодого человека ему очень посоветовал его коллега Эмиль фон Зауэр. И вот насколько «впору» пришелся этот его совет…

Таким образом, вынося за скобки все неизвестные в этой истории – очень хочется верить, что временно, – мы можем подтвердить главное. Рахманинов действительно оценил игру, дарование и масштаб личности Эмиля Гилельса именно так, как об этом рассказывали – все, начиная с профессора Игумнова. Только его и никого другого он счел достойным символического подарка, ставшего и наградой, и напутствием, и выражением больших рахманиновских надежд. Надежд, которые Гилельс всей своей дальнейшей жизнью полностью подтвердил и оправдал.

В одной очень известной современной сказке про волшебников есть сюжет, связанный с так называемыми «дарами смерти»: так там называются три самых могущественных магических артефакта, которые, будучи собраны вместе, могут дать человеку бессмертие. Это Мантия-невидимка, Воскрешающий камень и Бузинная палочка – самый мощный волшебный жезл в этой сказочной Вселенной. При этом:

– мантия сделана из обыкновенной тряпки,

– камень просто наугад подобран с дороги,

– волшебная палочка невероятной силы – просто случайно отломанная ветка с придорожного куста.

Мораль. Не так уж важно, насколько красив и драгоценен сам подарок, – важен смысл и намерения, в него вложенные. И если все это точно совпадает и попадает в цель, результатом и становится то самое бессмертие. Где имена Антона Рубинштейна, Сергея Рахманинова и Эмиля Гилельса стоят рядом. С маленьким серебряным жетоном, на котором написано: «КТО ЕГО ЗАМЕНИТ!»

Утес русской музыки

Структура издания сходна с предыдущими. Первый раздел, «Публикации», посвящен неизвестным страницам биографий великих музыкантов прошлого. Его открывает материал самого Михаила Лидского о дореволюционном периоде жизни Генриха Густавовича Нейгауза, точнее, о музыкальной школе, которую держал его отец в Елисаветграде (в советское время – Кировоград). Приведены интересные рецензии на концерты учеников школы и самого молодого в ту пору Генриха Нейгауза. Уже тогда в его репертуаре была не только музыка классиков и романтиков, но и сочинения Кароля Шимановского – родственника и единомышленника Нейгауза. Привлечено, как всегда, огромное количество источников, подчас труднодоступных.

Публикуются материалы из архива Самуила Евгеньевича Фейнберга; публикатор – Виктор Бунин, в прошлом ученик Фейнберга, автор книг о нем. Совершенно удивительная находка – труднейшая прелюдия Шопена си-бемоль минор из ор. 28, обработанная С.Е.Фейнбергом для левой руки (факсимиле рукописи). Даже мысленное проигрывание поражает воображение невероятным остроумием и мастерством, с которым сделана транскрипция. Приходят на память этюды Леопольда Годовского по этюдам Шопена – убежден: переложенная Фейнбергом Прелюдия си-бемоль минор займет достойное место в этом ряду.

Ценная публикация подготовлена профессором Московской консерватории Рувимом Островским: письмо великой Марии Вениаминовны Юдиной младшему современнику и соратнику – органисту Леониду Ройзману. Оно небольшое, но очень юдинское: уже по самым первым словам узнаем неповторимую интонацию, совершенно удивительную душу, которая, кажется, вмещала в себя все людские судьбы, беспокоилась и болела за весь свой огромный круг общения – друзей, единомышленников, коллег. Подробнейший комментарий Рувима Островского интересен не менее самого письма.

Затем следуют две совершенно разные, но равно захватившие меня статьи. Одна принадлежит профессору Московской консерватории Ирине Красотиной и посвящена выдающейся испанской (каталонской) пианистке Алисии де Ларроче, столетие со дня рождения которой музыкальный мир отмечал в прошлом году. Автору посчастливилось учиться в Академии Алисии де Ларроча, общаться с великой maîtresse в последние годы ее жизни. Приведены имеющие большую практическую пользу советы великой пианистки по исполнению музыки испанских композиторов, продолжателем традиции которых была сама Алисия де Ларроча – Альбениса и Гранадоса.

Другая статья принадлежит перу Михаила Лидского – «К проблеме развития хорошего вкуса у учащихся-музыкантов в современных условиях». Это материал на злобу дня с выходом на очень серьезные и глубокие аспекты современного бытия музыкантов. Я прочел его на одном дыхании: написано остро, ярко и в самом лучшем смысле слова публицистично, со страстным, порой пристрастным взглядом, который отличает Михаила Викторовича. Автор напоминает нам, что вкус – категория не только эстетическая, но и этическая. В подтверждение цитируются многие замечательные умы: «Вкус – нравственная категория», – говорит, к примеру, замечательный поэт Давид Самойлов. Абсолютно справедливо Лидский обличает многие опасные приметы нашего времени, которые, увы, заразили и музыкально-исполнительскую сферу: коммерциализацию, тяготение к «энтертейменту», снисхождение до потребы публики. С поистине донкихотским темпераментом и силой он защищает великие традиции исполнительского искусства, напоминая о роли, которую должен играть музыкант-исполнитель – возвышающий, просвещающий публику, несущий высокое этическое начало. Говорится и об очень тревожных тенденциях в детском музыкальном образовании, в его качестве.

Далее следует большой раздел Les tombeaux – приношения памяти усопших. Первое – памяти пианиста, профессора Академии музыки имени Гнесиных Григория Гордона, музыканта нейгаузовской школы, представителя гнесинского ее ответвления, ученика самого «мастера Генриха», постоянного автора предыдущих сборников серии. Профессор Гордон огромную часть своей жизни посвятил служению искусству Эмиля Григорьевича Гилельса, написав несколько книг. Гордон был первым, кто не побоялся заговорить на очень непростую тему «Нейгауз – Рихтер – Гилельс», о неоднозначной, деликатно выражаясь, роли, которую сыграл Нейгауз в творческой жизни Гилельса и одновременно в создании немыслимого культа Рихтера. Григорий Гордон был тонким музыкантом, истинным московским интеллигентом (исчезающий вид, как и интеллигент ленинградский-петербургский). Раздел открывает эссе Михаила Лидского, продолжают несколько рецензий самого Гордона, написанных «молодым специалистом», направленным по распределению в Брянск, где, кстати, и состоялась его первая встреча с боготворимым Эмилем Григорьевичем. Удивительны в своей искренности и трогательности воспоминания учеников Гордона, наполненные не просто огромным уважением, но искренней любовью, которую невозможно симулировать. Читая их, видишь живой облик, буквально слышишь голос профессора. Отметим и меморию Марины Дроздовой, коллеги Гордона по Гнесинке, ученицы Юдиной – очень ценные и трогательные воспоминания о годах юности Григория Борисовича, о работе в Брянске.

Следующая часть тоже посвящена «сквозной» героине серии – Марии Израилевне Гринберг. Публикуются ее письма (большая часть – впервые) ленинградскому музыканту Елизавете Пизмантер (редактору Ленинградской филармонии) и московскому педагогу-пианистке Юлии Гитис, одному из самых близких и доверенных людей поздних лет жизни Марии Гринберг. Мы видим и слышим очень сильного человека, не сломленного трагической судьбой (напомню: отец и муж Гринберг были расстреляны в годы сталинщины). Мария Гринберг обладала совершенно невероятным чувством собственного достоинства, пониманием своего места в музыкальной жизни эпохи и при этом была человеком удивительной скромности. В письмах и комментариях содержатся очень ценные материалы, связанные с концертами Марии Израилевны 1970-х годов. Мне как ленинградцу-петербуржцу очень интересно и познавательно видеть программы, которые она играла в Малом зале Ленинградской филармонии.

Еще одна глава посвящена пианисту и педагогу, который проработал много лет в Уфе, – Михаилу Зайдентрегеру, выпускнику Московской консерватории по классу С.Е.Фейнберга. Публикуются его автобиографические воспоминания, написанные в 1980-е годы, а также, как и в случае с Гордоном, несколько рецензий Зайдентрегера (Уфа, 1940–1970-е годы) и небольшой подраздел воспоминаний.

Завершает книгу большой материал-изыскание профессора Московской консерватории Александра Меркулова, посвященный Леониду Максимову – пианисту, современнику и однокашнику Сергея Рахманинова. Леонид Максимов прожил всего тридцать лет (в 2023 году исполнилось 150 лет со дня его рождения). Трагическая ранняя смерть не дала раскрыться Максимову и стать тем, кем он, безусловно, заслуживал стать. В большой, очень серьезной статье Меркулова, основанной на архивных материалах, подробно воспроизводится биография забытого московского музыканта, его творческие связи с Рахманиновым, учеба у Зверева, работа на окраинах Российской империи, в том числе в Тифлисе, затем в Москве, концерты, рецензии… Это очень важная страница истории русской музыкальной культуры, материал, восполняющий досадную лакуну и возвращающий нам очередное очень значимое имя.

Нужно отметить высокое качество сборника (он доступен читателям и распространяется с мая через сайт издательства «Наукоемкие технологии») – прежде всего, подробнейшие высокопрофессиональные комментарии. Даются справки, вводящие читателя в курс дела, в исторический контекст, выверяются даты… Это гигантская работа, заставляющая снять шляпу перед Михаилом Лидским, всеми авторами и соредакторами, которые трудились над книгой. Как преданный читатель могу пожелать, чтобы эти сборники обязательно продолжали выходить, чтобы эта традиция обязательно жила и ни в коем случае не прерывалась, потому что бережное отношение к памяти, к нашему прошлому – пожалуй, единственный залог будущего нашего фортепианного исполнительства.