Следуя главной идее – объединить разные институции «Площади Искусств», концерты в залах филармонии дополнили спектаклем «Евгений Онегин» в Михайловском театре, хоровой программой в Храме Воскресения Христова (Спас на крови). Глядя на афишу в целом, заметно очевидное желание добиться эксклюзивности, стремление сделать так, чтобы о фестивале говорили. Впервые за историю фестиваля была заказана партитура современному автору: по инициативе Николая Алексеева композитор Валерий Воронов написал симфонию. Мировая премьера прозвучала на открытии в комбинации с проверенными опусами Чайковского и Рахманинова.

Состав артистов на «Площади Искусств» всегда звездный. Певица Хибла Герзмава, виолончелист Александр Князев, пианисты Денис Мацуев и Николай Луганский. Победительница Международного конкурса имени Чайковского виолончелистка Мария Зайцева стала дебютанткой фестиваля, но были и ветераны – те, кто принимал участие в самом первом фестивале 1999 года: оркестр Мариинского театра с Валерием Гергиевым, скрипач Вадим Репин, а также дирижер Александр Сладковский. В 1999 году он, совсем молодой дирижер, был приглашен выступить в фестивале как один из лауреатов недавно прошедшего Третьего международного конкурса имени Прокофьева, а сейчас Александр Сладковский вернулся уже в статусе одного из ведущих российских дирижеров, главного дирижера Государственного академического симфонического оркестра Республики Татарстан. Под его управлением в исполнении ЗКР прозвучала Третья симфония Малера, а сам концерт посвятили памяти Мариса Янсонса, как артиста, входившего, по словам Евгения Петровского, «в условно ближний круг маэстро Темирканова».

Возвращение Сладковского за пульт прославленного оркестра спустя четверть века получилось триумфальным: пятнадцатиминутная стоячая овация в зале, восторженные отзывы таких знатоков, присутствовавших в зале, как композитор, художественный руководитель Московской филармонии Александр Чайковский, как руководитель Санкт-Петербургского Дома музыки Сергей Ролдугин, как художественный руководитель Санкт-Петербургского музыкального театра имени Ф.И. Шаляпина Фабио Мастранджело. Вообще, в зале в этот вечер собралось немало просвещенной публики и критиков, поскольку Третья Малера крайне редко появляется в афишах и вовсе не из-за количества участников. Детский хор и соло сопрано в дополнение к оркестру вряд ли сейчас кого-то испугает. Но масштаб композиции, ее протяженность – примерно час сорок минут – ставят перед исполнителями серьезнейшие задачи, главная из которых – как выстроить всю драматургию, чтобы остались силы и у оркестра, и у слушателей до финала, где композитор пишет красивейшую, но требующую невероятно высокого эмоционального тонуса музыку.

Монументальные полотна – это особый «конек» Сладковского, имеющего в активном репертуаре, а сейчас и записывающего все симфонии Малера. Только что он исполнил симфоническую поэму Р. Штрауса «Так говорил Заратустра», совершив предварительное погружение в философию Ницше, столь важную для Третьей Малера. Здесь нет сверхчеловека, а только природа – во всем ее пугающем величии в первой части («Лето шествует вперед»), после которой, кстати, зал едва удержался от аплодисментов в адрес оркестра и дирижера. Вторая часть («О чем рассказывают цветы») очаровала и окутала танцевальными ритмами, причудливыми интонациями, а проскальзывающий мотив бубенцов намекал посвященным о связи со следующей, Четвертой симфонией. Третья часть, «О чем рассказывают звери», запомнилась длинным соло почтового рожка за сценой, где солист добился поразительной кантилены и гибкости фразировки. Буквально с красной строки началась четвертая часть, отделенная технической паузой, необходимой для выхода солистки Ольги Бородиной, Хоровой коллегии Санкт-Петербурга и Детского хора Телевидения и Радио Санкт-Петербурга. «О, человек, внемли! Что говорит глухая полночь?» Великолепные грудные ноты Бородиной подчеркнули значимость высказанного слова, сокровенность смыслов, вложенных композитором в эту часть. Дирижер заставлял затаиться, вслушаться в музыку, благоговеть. И эти чувства еще больше разгорались, перерастая в радостное ликование в пятой части, где у женского и детского хоров звучит народный напев «Три ангела пели» из любимого Малером сборника «Волшебный рог мальчика». А вершиной симфонии стала шестая часть, воспевающая любовь, которая «долготерпит, милосердствует, не завидует, всему верит, все переносит». Струнные вели бесконечную мелодию, в потоки которой время от времени вторгался хор медных духовых, усиливая эмоциональные вибрации. Это был апофеоз, но не такой громогласный, как в предыдущей, Второй симфонии, скорее лирически-проникновенное признание, обращенное напрямую к каждому сидящему в зале.

Контрасты пугающих и ласкающих слух тем, накатывающие мощные волны и примиряющая рефлексия, заложенная композитором в шести частях симфонии, – все это было и явственно прочитывалось в интерпретации Сладковского и ЗКР, которые играли в этот вечер с необыкновенным увлечением. И этот момент стоит акцентировать отдельно, ведь «химия» между приглашенным гостем и хозяевами возникает не всегда, и отдача музыкантов иногда бывает формальной. Но не в этот раз.

Процитирую мнение, которое высказал концертмейстер оркестра Павел Попов, спустя пару дней после выступления, когда, казалось бы, накал страстей уже утих: «Александр Сладковский приятно удивил нас всех. Он провел все репетиции на высочайшем уровне, если учесть, что у нас было всего три репетиции на почти двухчасовую симфонию, то это делает его труд титаническим – так четко и результативно выстроить весь процесс с участием двух хоров, солистки…

Александр Сладковский не просто указывал оркестру выполнять какие-то вещи, но оркестр сам захотел вместе с ним играть, дышать и звучать. Каждое слово дирижера на репетициях ловилось всеми музыкантами мгновенно.

Он репетировал крупными фрагментами, не вдаваясь в мелочи, которых у Малера огромное множество, так как существовал риск закопаться в первых же тактах и увязнуть. Сладковский поступил по-другому: дал оркестру “высказаться”, понимая, что перед ним суперпрофессионалы, которые умеют читать не только правильные ноты и авторские указания. Сладковский с нами делал Музыку с большой буквы: где надо, показывая очень точную сетку, где этого не требовалось, давал абсолютную свободу солирующим инструментам, солирующим группам. Мы получили огромное удовольствие, и мои коллеги, с которыми мы это обсуждали, ловили себя на мысли, что, несмотря на тяжелую по содержанию и протяженности симфонию, после репетиции не чувствовали себя уставшими или подавленными. Отдельно хочу отметить то, как Сладковский провел сам концерт, как отдал частичку себя, будучи полностью погруженным в музыку, которая для него и наслаждение, и страдание, и страсть, и грусть, и радость. Всю палитру чувств, которая заложена в этой симфонии, Сладковский блестяще, а главное, искренне передал оркестру, а мы, со своей стороны, постарались передать публике. Как концертмейстер оркестра данной программы могу сказать, что мы все были счастливы работать с этим музыкантом, и очень ждем его вновь!»

Прозвучавшая в первом отделении симфония № 41  Моцарта была сыграна почти камерным составом (5 пультов первых скрипок), но во вполне традиционной манере – сдержанно, аккуратно, с обилием легато и плавных штрихов, без острых акцентов и режущих фраз. Это был скорее Моцарт, известный по романтическим портретам XIX века – красивый, галантный, с устремленным в вечность грустным взором всеведущего мастера. В стремительном финале, после оперных диалогов в первой части, тревожных размышлений во второй, галантного вкрадчивого танца в третьей (или воспоминания о танце), известная четырехзвучная тема-мотто превратилась чуть ли не в романтический лейтмотив, символизирующий «перст судьбы». Дирижер добился ясности и прозрачности во всех полифонических хитросплетениях за счет корректного замедления или ускорения темпа, ясно обозначая разделы формы.

Грандиозная партитура Седьмой, ми мажорной, симфонии Брукнера было сыграна с увлечением и даже азартом. Суровую холодную отстраненность, всегда в той или иной степени присутствующей в сочинениях австрийского отшельника, дирижер оживил яркими эмоциями, раскрасившими длящееся больше часа эпическое повествование. Театр надчеловеческих страстей начался буквально с первой темы, пропеваемой валторнами, виолончелями и альтами на фоне мистического мерцания у скрипок. Особенности брукнеровской драматургии, где музыкальный материал словно разворачивается по спирали, были прекрасно воплощены Коробовым, умело выстраивавшим линию кульминаций словно цепь величественных горных вершин. Нежные наигрыши у флейты, переклички между кларнетом и фаготом сменялись грозными оркестровыми шквалами, подобно тому, как в горах приветливые долины соседствуют с исполинскими утесами.

Лирический и скорбный полюс симфонии, ее вторая часть Адажио, была сыграна на высоком эмоциональном тонусе. Посвященная Брукнером памяти горячо почитаемого Вагнера музыка предстала у Коробова как масштабная фреска, живописующая жизнь героя с его упованиями, подвигами и последующей кончиной. Траурный хорал у медных духовых, открывающий эту часть, был похож на приглушенную органную импровизацию, а вступающие затем струнные – на мистический церковный хор, возносящего молитву.  Противопоставленная суровому хоралу выразительная мелодия у скрипок была подобна пению, с нарастанием внутреннего напряжения. Очень точно была выстроена кульминация части, подобная мощной вспышке, после которой еще острее воспринимался заключительный погребальный хорал, переходящий в волшебную истаивающую коду.

И третья часть, и финал были поданы Феликсом Коробовым в достаточно умеренных темпах. Динамику удавалось сдерживать за счет грамотной агогики, а не ускорения. Особенно ярким получился финал, с его мгновенными переключениями от суровых хоралов к лирическим, «вагнеровскими» опеваниями у струнных. Брукнеровский метод оркестровки, когда тембры того или иного инструмента появляются и исчезают подобно регистрам органа прекрасно сочетался с внутренним темпоритмом, пойманным дирижером, ни на секунду не отпускающего внимание слушателя в этом, в общем то, достаточно сложном романтическом опусе. И если обозначить идею всего концерта одним выражением, то можно было бы назвать его как «гимн красоте». Красоте небесной, космической и земной, человеческой, красоте, которая объединяет, восхищает и дает силы и вдохновение двигаться дальше.