События
Прочь затейливые преамбулы, прочь сочинительство! Игра, которую мы услышали, была так естественна, что к ней нельзя подыскивать слова, а можно только расшифровать взволнованную стенограмму впечатлений.
Но и без фантазии не обойтись, потому что в открывшей вечер в Малом зале Московской консерватории Сонате № 3 Жан-Мари Леклера исполнительские находки заискрились, как хрустальный бокал, наполненный то ли французским, то ли итальянским вином, и неслучайно финал сонаты преобразился из тамбурина в солнечную тарантеллу. Все части скрипач подсвечивал: репризы повторял с динамическими контрастами, импровизационно прибавлял украшения, оплетая мелодии виньетками форшлагов, мордентов и трелей. Ставил риторические вопросы и произносил ответы. Не забывал про танцевальные прообразы – шаг, поклон, реверанс. Стильно, виртуозно, в меру вкуса обручил естественность с воображением. Поэтому еще выразительнее прозвучала Сарабанда – тихая кульминация сонаты, будто бы в строгих одеждах она прошла мимо пестрого праздника жизни.
После Леклера – Соната соль минор Клода Дебюсси. Такой скачок из восемнадцатого века в двадцатый раскрыл замысел программы как «страницы истории французской скрипичной музыки». Но поскольку по обстоятельствам создания и по внутренней экспрессии соната Дебюсси связывает барокко с романтизмом, здесь ей оказалось самое место. Тем более что она по-новому выразила естественность – в доверии композитору. Щедрые авторские указания темпов, характера, нюансов были соблюдены исполнителями с образцовой точностью. В иной раз раскрепощенный смычок обнажал необработанную фактуру звука – скрипичные штрихи превращались в штрихи кистью художника по шероховатому холсту. В левой руке их смягчали расплывчатые звуковые пятна глиссандо. Музыка стала очень живописной. Невольно противопоставляешь это смелое решение неоклассической отчетливости Давида Ойстраха и Фриды Бауэр в той же сонате. Оба музыканта нового поколения достойны таких ассоциаций.
До сих пор внимание было направлено на одного из них, Равиля Ислямова. Пора сказать о Сергее Давыдченко. Отклик на игру пианиста возрастал пропорционально ее роли в произведениях программы – от аккомпанемента в Леклере и Дебюсси к оркестровой партии «Поэмы» Эрнеста Шоссона и равноправному партнерству в Сонате ля мажор Сезара Франка. Особое наслаждение на протяжении вечера доставлял полный и глубокий голос рояля. Как-то само собой к нему относится веское слово «пианизм». Он выявлял свои разнообразные возможности: в кульминации Шоссона поднимал звуковые волны, в первых аккордах Дебюсси мягко подготавливал вступление скрипки, в сонате Франка то пламенел, то струился мягким светом. Такая натуральность игры, когда пианисту не нужно прилагать усилий, чтобы выжимать из инструмента форте или обескровливать пиано, воздействовала с силой настоящего природного дарования.
Шоссон и Франк составили самостоятельную смысловую часть концерта, прошедшего в одном отделении. Она была объединена как бы сквозным развитием. «Поэма» Шоссона слушалась на одном дыхании. Но не в истертом переносном, а почти в реальном смысле. Так нарастало напряжение, такой волнующей была кульминация, что после истаявших в тишине последних нот в зале послышался единодушный выдох. Необходимо было выдохнуть перед встречей с сонатой Франка. В ней исполнители взяли новую эмоциональную высоту. Может быть, у музыкантов с меньшей искренностью и свободой такой прямой экспрессивный напор, сотканный из вздохов и томлений, изнурил бы слушателей. Но у Равиля и Сергея все средства повышенной выразительности: скрипичный тон, интенсивно окрашенный вибрато, певучие переходы портаменто от звука к звуку в манере скрипачей начала ХХ века (но без присущей им салонной сладости), непрерывные легатные связи на фундаменте мощной фортепианной фактуры, – все последовательно вели слушателей к развязке, которую греки называют катарсисом. И она настала во втором разделе третьей части сонаты. Напор отступил перед просто сочиненной и удивительно просто сыгранной темой. Нужно ли, опасаясь пафоса, скрывать, что рецензенту пришлось вытирать слезы? Но разве не ради слез и не ради улыбок, потому что «Размышление» Массне и «Кукушку» Дакена, пьесы на бис, публика слушала улыбаясь, мы приходим на концерты? Тогда чувствуешь, что занимаешься самым прекрасным ремеслом!
