События
Для российских театров постановка современной оперы – болезненная тема. Проблема не только в поиске подходящего по драматургии материала, но и в длинном производственном цикле от создания либретто и партитуры до выпуска спектакля. Европейские сцены, обладая большей свободой, активнее работают с актуальной повесткой. Причем для разговора о дне сегодняшнем авторы все чаще выбирают не новостные сводки, а вечные сюжеты. Недавние премьеры в Мадриде и Риме доказывают: современная опера достойна того, чтобы звучать, но сила ее воздействия зависит не только от материала, но и от окружающего пространства.
В нынешнем сезоне мадридский Teatro Real представил оперу Франсиско Колля «Враг народа» (Enemigo del Pueblo) по пьесе Генрика Ибсена. Написанная в 1882 году драма о курортном докторе, обнаружившем заражение лечебных вод, приносящих городу доход, звучит пугающе современно: она могла бы произойти и сегодня в любой точке мира.
Режиссер и либреттист Алекс Ригола адаптировал текст для оперной сцены: перевел на испанский, уплотнил действие и лишил сюжет историзма. Сценография подчеркнуто лаконична: стол и стулья на авансцене, огромная песчаная дюна в центре и экран с проекцией бескрайнего озера и неба на заднике.
Композитор Франсиско Колль, ученик Томаса Адеса, наследует лучшие черты стиля британского мастера. Под управлением Кристиана Карлсена, заменившего за пультом заболевшего композитора, оркестр с первых тактов обрушивает на зал резкую перекличку медных духовых и ударных. Затем инструментальная ткань становится гибче: она интонационно поддерживает реплики героев, задавая их вокальному parlando точный темп и ритм.
Главная драматургическая находка Колля – в распределении голосов. Доктор Стокман (Хосе Антонио Лопес) – импозантен и благороден, что подчеркивает его теплый и глубокий бас. Стокману противопоставлен его брат, мэр города (Моисес Марин), в строгом костюме и темных очках, который поет экстремально высоким, пронзительным тенором. Этот тембр, лишенный благозвучия и эмпатии, звучит как машина политического цинизма.
Второй акт открывается картиной городской ассамблеи, решающей судьбу доктора. Сцена и экран окрашиваются в кроваво-красный цвет. Толпа с энтузиазмом слушает популистскую речь мэра, обещающего сохранить доходы города. Стокман же в ответ поет яростную арию уже не о загрязненных водах, а о глупости большинства. Столкновение негодующего баса с массивным звучанием хора обнажает трагедию интеллектуала перед лицом слепого общественного консенсуса. В финале, объявляя брата врагом народа, мэр срывается на откровенный визг. В последней сцене спектакля сцена пустеет: сгорбленный Стокман и его дочь Петра отказываются от эмиграции и решают остаться в родном городе, чтобы защищать природу и любить – без лозунгов и политики.
Мадридского «Врага народа» можно признать безоговорочной удачей. Мастерски сделанное либретто, насыщенная музыка и лаконичная сценография создают мощный театральный эффект. Зритель ясно осознает: конфликт разума, власти и толпы – история о нас сегодняшних.
С современным зрителем говорит и Римская опера, представившая мировую премьеру «Ада» (Inferno) по первой кантике Данте. За амбициозный проект взялись тяжеловесы европейской сцены: композитор Лючия Ронкетти (крупнейшие европейские театры регулярно заказывают у нее новые партитуры) и режиссер Дэвид Херманн. У оперы непростая судьба: пандемийная премьера 2021 года во Франкфурте была полусценической, а текст Данте звучал в немецком переводе. В Риме авторы представили полномасштабный спектакль, где весь текст впервые прозвучал на итальянском языке.
Замысел поражает интеллектуальной выверенностью. Ронкетти отказалась от Вергилия: Данте путешествует один, а его внутренний голос озвучивает вокальный квартет Neue Vocalsolisten. Музыкальная ткань оперы сложна, богата и по-настоящему страшна. Звуковой портрет преисподней сливается с гулом бурлящей Флоренции: доминирующие медные духовые и четыре литавриста рождают в оркестре агрессивный, лавовый урбанистический гул.
Сценограф Йо Шрамм визуализирует ад как трехэтажный многоквартирный дом. Данте – драматический актер Томмазо Раньо в образе интеллектуала, одетого в пальто и шарф, – перемещается на лифте между этажами и ходит по комнатам: заглядывает в спальню, на кухню, в сауну и даже подсобку для сбора мусора. Это ад повседневности, где за хрупкой нормальностью скрыта бездна. Но, несмотря на блестящие исходные данные, спектакль парадоксально становится жертвой собственного размаха.
Первая и главная проблема – статус текста. Данте в опере не поет: оригинальные терцины звучат как драматическая декламация. Речь постоянно прерывает музыку, превращая смысловой стержень в акустическое препятствие. Из-за этого спектакль теряет связность, ему не хватает драматургического крещендо: монотонное действие перетекает из комнаты в комнату, не ведя слушателя к катарсису.
Вторая проблема – пространство. Детализированная многоэтажная декорация тонет в гигантском зале Римской оперы: запертые в ячейках-комнатах персонажи кажутся слишком мелкими. Перегруженный визуальный ряд отвлекает от ценнейшего – лоскутной постмодернистской музыки Ронкетти. Дивные оркестровые краски и самоотверженная работа дирижера Тито Чеккерини растворяются в сценической громоздкости. А технически чистая подзвучка голосов парадоксально лишает происходящее эффекта подлинного погружения: действие происходит «далеко».
Особенно обидно становится в финале. Писатель Тициано Скарпа написал для бессловесного у Данте Люцифера современный текст. Исполненный басом из вокального квартета абсурдистский монолог, переходящий в звукопись, задумывался как кульминация: дьявол бросает Данте и залу пугающий вызов. Однако без предшествующего драматического накала философская задумка повисает в воздухе. Зритель считывает ее умом, но не проживает эмоционально.
Мадридский «Враг народа» Риголы и Колля победил благодаря чистой театральной экспрессии звука и голоса. Римский «Ад» Херманна и Ронкетти, напротив, рассыпался под тяжестью собственной конструкции. Прозвучи изощренная партитура Ронкетти в камерном пространстве, где физически ощутимы шепот вокалистов и вибрация литавр без искажающей дистанции огромного зала, эффект оказался бы колоссальным. И тогда мы бы по-настоящему ужаснулись пугающей актуальности Данте.
