События
Можно только подивиться тому, насколько фигура Александра Вертинского популярна в отечественном художественном контексте: в театре, в кино, на концертных подмостках. Казалось бы, что им Гекуба, этот бокал изысканного напитка выпит до дна прежними почитателями, и сегодняшнему поколению не объяснить, сколь чарующим был его вкус и аромат. Но оказывается, жизнь и судьба, творения и стиль самого знаменитого русского шансонье увлекают и волнуют по-прежнему. Известные исполнители перепевают его репертуар, маску большого русского артиста примеряют на себя чаще всего актеры драмы, порой кажется, что в каждом приличном театре должен быть свой «Вертинский». Удач, как водится, не так много. Но попадания, как и в этот раз, случаются.
Спектакль «Вертинский» в Екатеринбурге начинается традиционно, если не сказать тривиально: старый актер сидит за гримировальным столиком и вспоминает свою жизнь. Сколько раз мы видели подобное – не счесть. Но по ходу спектакля ты вдруг обнаруживаешь себя не просто заинтересованным критиком, а взволнованным зрителем, которого погружают в стихию эмоциональных впечатлений немалой амплитуды. Какими средствами? На первый взгляд, скромными. В камерном спектакле, поставленном на Малой сцене, минимум сценического антуража, заняты всего шесть актеров профессиональной труппы и три маленьких артиста из Детской студии при театре. Плюс, что существенно, джазовый ансамбль.
Режиссер и автор инсценировки Дмитрий Касимов, искренне увлеченный личностью Вертинского, берет за основу его мемуары «Дорогой длинною» и книгу Лидии Вертинской «Синяя птица любви». Все тексты в спектакле – только из воспоминаний. Короткие эпизоды-сценки чередуются с песнями из репертуара поэта и певца. Вместе с главным героем мы перемещаемся по эпохам и странам: из киевского детства в столицу, Первая мировая и революция, эмиграция от Константинополя до Нью-Йорка, Шанхай, где случается последняя и главная любовь его жизни, наконец, возвращение на Родину. Режиссерский ход – почти байопик – выглядит чересчур просто, но только по первому впечатлению.
В постановке задействовано два десятка песен из репертуара Вертинского, но сказать о жанре спектакля, что это биография, иллюстрированная песнями, значит, ничего не понять. Есть внешние события жизни, а у знаменитого русского странника это невообразимой интенсивности одиссея, почти авантюрно-приключенческий роман. А есть то, что давно названо жизнью человеческого духа, в его вокально-поэтических миниатюрах запечатлены драмы, надежды, разочарования самого артиста, и его эпоха, великая и беспощадная. В музыкальной части спектакля сосредоточено все, что невозможно выразить бытовым слогом: эмоциональные пики, глубокие смыслы и подтексты. Жутковатый дурман богемной жизни («Кокаинетка») и пугающее своей актуальностью трагическое свидетельство очевидца («То, что я должен сказать»), шутливые мужские признания («Рафинированная женщина», «Без женщин»), маленькие трагедии и никому не видимые слезы («Ваши пальцы пахнут ладаном», «Пикколо Бамбино»). Некоторые песни звучат законченными драматическими новеллами, и аплодисментов не избежать, другие становятся частью сквозного действия, а все вместе – никакая не иллюстрация, а способ движения спектакля. Именно они сообщают постановке ту силу воздействия, которую ощущаешь почти физически.
Создатель всей сложноустроенной музыкальной ткани спектакля – превосходный джазовый пианист и руководитель своего ансамбля Платон Газелериди. Вместе с автором вокальных аранжировок Марией Виненковой он дает этим, с музыкальной точки зрения бесхитростным сочинениям новое дыхание и неожиданную глубину. Изумляют стилевые преображения скромного по составу ансамбля (рояль, скрипка, контрабас, саксофон, гитара и ударные). При этом поет не только главный герой. В песне «В степи молдаванской» к солисту присоединяется женское вокальное трио, и русская распевность яснее слов говорит о неизбывной тоске героя по родине. В момент знакомства Вертинского с Лидией возникает особый музыкальный мир, хрустально-звенящий, с восточным колоритом (в спектакле отлично проработан весь музыкальный фон, связки и переходы), а затем звучит «Китайская акварель», ставшая невероятной хрупкости и чистоты любовным дуэтом. Знаменитая песня «Доченьки» подана как квартет, полный юмора и лукавства, в нем солирует счастливый отец семейства, жена с дочками весело подпевают.
В поисках утраченного рая – таков сквозной сюжет спектакля. Первой в воспоминаниях пожилого артиста «материализуется» сцена маленького семейного застолья; старинный романс «Снился мне сад», тоже из репертуара шансонье, становится своего рода музыкальной лейттемой, звучит в финале, когда его семья вновь за столом. Рано потерявший родителей, потом сестру, на много лет утративший родину, Вертинский много раз пытался вернуться, безуспешно подавал прошения. И получил разрешение лишь во время Великой Отечественной войны. Говорят, «отец народов», втайне слушавший его многочисленные записи, дал добро: «Пусть допоет». Обретение семьи и родины у Вертинского практически совпали, на этом в спектакле сделан особый акцент.
Конечно, без достойного исполнителя титульной роли подобный спектакль не имел бы смысла. Евгений Толстов – Вертинский – одна из главных удач екатеринбургской постановки. Режиссер рискнул пойти по опасному пути, предложив исполнителю максимально точное воспроизведение речи и пения Вертинского с его легендарным грассированием. Эту манеру не так сложно скопировать, гораздо труднее не соскользнуть в пародию, в имитацию, даже карикатуру. И Толстову удается совместить узнаваемость образа с необходимой артистической дистанцией. Вокально, пластически, в игровых мизансценах он не изображает Вертинского, он меняется от песни к песне, взрослеет и мудреет вместе с ним.
Вертинского-старшего и еще тройку эпизодических персонажей по ходу спектакля играет Иван Филоненко. Этот же прием работает для всей пятерки артистов, каждый исполняет по несколько ролей: людей из ближайшего окружения Вертинского, известных исторических персонажей наподобие генерала Слащева, принца Уэльского, Марлен Дитрих. А еще массу людей без имен: богемных подружек, сестер милосердия, журналистов, чиновников, прохожих… За несколько минут создать мини-портрет, за которым характер и судьба, – задача увлекательная, но непростая. Несомненно, удачна работа Екатерины Мощенко, чей прекрасный женский образ становится символическим, ведь ей приходится быть поочередно матерью, женой и младшей дочерью Вертинского. Интересно работают (и поют, конечно!) Ирина Макарова и Альбина Дроздовская, с явным удовольствием лицедействует Светлана Кочанова.
Более сотни роскошных, исторически точных костюмов Наталии Соломеиной – вектор движения во времени. Переодевание на глазах у зрителя порой дает эффект превращения: так Вертинского – медбрата Первой мировой – на наших глазах гримом и деталями преображают в белого Пьеро. Времена и страны меняются также видеоконтентом Натальи Фатих, использующей живопись XX века и исторические фото в финале. Изысканную пластическую партитуру и не только для главного героя придумала хореограф Евгения Турушкина. Вместе со светом Владимира Коваленко все работает на атмосферу спектакля.
В своих творениях, способных сегодня звучать иначе, а волновать по-прежнему, Александр Вертинский выглядит логичным звеном в истории русской культуры. Не только наследником, но и в каком-то смысле пророком, ведь отечественная авторская песня, по сути, началась с Вертинского. Даже если перед театром стояла задача представить творчество русского Пьеро в авторской интерпретации – она оказалась блестяще выполненной. Но случилось и непредвиденное. Загадочный и немного жеманный персонаж Серебряного века, аристократичный обломок былых времен – с устоявшимся каноническим образом Александра Вертинского произошла удивительная метаморфоза. С героя словно сняли маску высокомерного денди, и мы увидели совсем другого человека. Чуткого, ранимого, способного на поступок и самопожертвование. С чувством собственного достоинства. Ироничного, и что еще важнее, самоироничного. С абсолютной органикой, простотой и естественностью. Екатеринбургский спектакль – не о том, каким Вертинский был. Он о том, каким мы его не видели. И это, пожалуй, самое ценное, что может сделать театр с фигурой, которую, казалось бы, давно разобрали на цитаты.
