История
Писать о личностях калибра Галины Улановой, тем более не толстую монографию, а небольшую статью на пару полос, – задача непростая. Дело здесь не в пресловутых масштабе и многогранности персонажа, а в банальном избытке обожания, хотя и абсолютно заслуженного. Роящиеся полчища поклонников, учеников, поклонников учеников, балетоманов, балетоведов и просто сочувствующих уже не первый десяток лет создают вокруг феномена Улановой тонны беллетристики: отзывов-воспоминаний, свидетельств-спекуляций, исследований, расследований, открытий и теорий. Место виновницы торжества в нашем сознании постепенно заменяют слова о ней – сколь угодно искренние и восторженные, но неизменно эфемерные и чужие. Народная любовь по славной русской традиции превращает Уланову в икону, богиню, символ, идеальный и недосягаемый, а потому абсолютно безжизненный. Понимать и осмыслять ее нельзя, на нее можно только молиться.
Как же правильно профанировать (в серьезном агамбеновском смысле) этот священный меч короля Артура, тем более в небольшом очерке? Копаться в частной жизни Улановой заманчиво, но, кажется, лишено смысла. Хотя скандальных тем у нее наберется, их подробное перечисление вряд ли вызовет в читателе что-то, кроме животного азарта. Цитировать отзывы больших людей – от Алексея Толстого и Фёдора Шаляпина до Марго Фонтейн, Мориса Бежара, Вацлава Нижинского и безумных советских генсеков – тоже нет, бронзовая статуя Улановой от этого забронзовеет еще сильнее. В очередной раз хвалить ее нечеловеческую работоспособность, самоотдачу и преданность танцу было бы легко и приятно, но ведь подобное можно сказать про каждого первого великого артиста. Перечислять по всем канонам советских театральных программок бесконечный список титулов, званий, наград, вкладов… Стоп!
Прима ведь, как завещал Вадим Моисеевич Гаевский, – исключение из танцевальных правил и стандартов; прима выходит за рамки нормы, она обращает несовершенства, выявленные придирчивой «евгеникой» балетной школы, в характерные особенности, она реформирует и изменяет консервативные каноны танцевания. Кажется, нужное направление найдено: Уланова против течения, Уланова-неформал, Уланова-революционер (или контрреволюционер – мы ведь про СССР). Попробуем поговорить об этом, и да простится нам наша наивность.
Начнем с основ. Уланова есть звезда вагановской школы. Бесспорно. Любимая ученица крестной матери российского хореографического образования? Как бы не так. Главными своими сокровищами Ваганова считала идеальную Наталью Дудинскую и огненную Марину Семенову. Хрупкая, замкнутая и меланхоличная Уланова с не самыми сильными по балетным меркам ногами (которая еще и ни в какую не хотела раскрывать перед педагогом свою душу и следовать ее «женским советам») всегда оставалась блестяще одаренной ученицей, но не более. Когда в 1935 году пришла пора выбирать, кого отправить в Париж к Сержу Лифарю танцевать «Жизель» и куски других «белых балетов», Агриппина Яковлевна послала Семенову. Уланова в долгу не осталась: в 1936-м она прямо сказала, что Ваганова занимается с воспитанницами только два последних года и ставит на них свою марку, а шесть лет до этого их ведут другие педагоги. Всю жизнь Галина Сергеевна стремилась считать своим главным учителем маму, Марию Федоровну Романову. Однако и Вагановой, и Улановой достало профессионализма для сохранения отношений: первая со временем все больше и больше начинала ценить талант ученицы, а вторая, так или иначе, признавала роль великой учительницы в своей профессиональной жизни.
Идем далее. Уланова есть символ советского балета. Опять чистая правда. Только вот как личность она подходит на роль плакатного советского человека искусства чуть меньше, чем никак. В политике и агитации Уланова участвовала постольку, поскольку не могла не участвовать: собственных заявлений и выступлений у нее почти не было. Четыре гражданских брака, бездетность тоже не добавляют идейно-правильных штрихов к портрету. Интровертная и скромная до абсурда (американскому журналисту и фотографу Альберту Ю. Кану, как и его советским коллегам, она запрещала снимать большую часть экзерсиса, а Хрущеву стеснялась подписывать свой фотопортрет), она никак не укладывалась в парадигму поджарых и открытых строителей коммунизма. Чем Большой балет поразил на гастролях 1956 года остальной мир? Любовными безумствами, восточными плясками «Бахчисарайского фонтана» Захарова, оголтелыми драками, оголенными эмоциями «Ромео и Джульетты» Лавровского и – Галиной Улановой, призраком старого императорского балета и «Русских сезонов», реинкарнацией Анны Павловой, идеально неземной Джульеттой и Жизелью.
Здесь мы подошли к самому важному: к балетной технике. Уланова – одна из вершин танцевального искусства. Попробуй не согласиться. Она быстрее, выше и гибче всех на свете? Ни на секунду (хотя с тридцатью двумя фуэте Уланова, в отличие от некоторых современниц, справлялась). Как на немногочисленных довоенных записях выступлений и репетиций, так и в материалах, снятых в 1950-е, уже на закате карьеры, танец Улановой есть образец выверенности всех составляющих элементов и идеального баланса крупных и мелких движений. Он поражает не спортивно-гимнастической амплитудой прыжка или высотой подъема ноги на девлоппе. Смотря на Уланову, понимаешь, как важны легкий наклон головы и форма каждого из пяти пальцев руки; становится интуитивно очевидным, что представляет собой загадочный концепт линии танца. Уланова постоянно сдерживает количество движения и тем самым заставляет нас поражаться его редким и строго контролируемым всплескам. Святослав Рихтер (тоже поклонник нашей именинницы) говорил, что лучший прием тот, который не виден: сложно охарактеризовать прием Улановой точнее.
Технику обрамляет особая экспрессия. Принято говорить о вечной молодости, актерском таланте уровня кинозвезд и глубоком проникновении в роль. Все так. Но главная черта выразительности Галины Улановой – искусственность (очевидно от слова «искусство»). Она сознательно и подробно конструирует свои образы, которые привлекают отнюдь не вульгарным жизнеподобием, а эфемерной гармонией. Delicate dreams of withdrawn consciousness («Хрупкие сны изъятого сознания») – так назвала драмы Сэмюэля Беккета балетоманка (и по совместительству философ) Сьюзен Сонтаг. Жаль, она не знала, что на самом деле говорит о ролях одной русской балерины.
Есть таланты, пылающие и выжигающие глаза своим сиянием. Талант Галины Улановой подобен приглушенному свету серебряной луны, медленно выплывающей из туманной дымки над волшебным озером.
