События
Свою крупную дату Госоркестр России имени Е. Ф. Светланова отпраздновал в Зале Чайковского 15 октября 2026 года, что само по себе символично. Почти ровно девяносто лет назад, 5 октября 1936 года, коллектив открывал своим первым концертом 15-й сезон Московской филармонии.
Для юбилейного концерта в КЗЧ художественный руководитель ГАСО Филипп Чижевский неслучайно выбрал Восьмую симфонию Шостаковича. Евгений Мравинский, которому посвящена партитура, исполнил этот опус именно с Государственным симфоническим оркестром Союза ССР 4 ноября 1943 года. Известно, что музыканты готовились тогда к мировой премьере на протяжении двух недель, что для современной «конвейерной» реальности, пожалуй, неслыханная роскошь.
Своеобразным коротким эпиграфом к симфонии, по задумке Чижевского, стал хорал Komm, süßer Tod («Приди, сладкая смерть») Иоганна Себастьяна Баха в оркестровой транскрипции Леопольда Стоковского. За барочной духовной песней в симфоническом «наряде» следовал без перерыва шедевр XX века. Для эстетического сознания дирижера это намеренное слияние имеет особое значение. Портреты Баха и Шостаковича висели рядом в одном из классов Московского хорового училища, что врезалось в память тогда еще юному воспитаннику, постигавшему азы музыкального искусства. Об этом маэстро упомянул в одном из своих недавних интервью. По мысли Чижевского, и Баха, и Шостаковича роднит глубинное понимание мироздания и природы звука. Стойкость духа вопреки всем невзгодам, понимание смерти как долгожданного избавления от земных страданий – вот еще круг тем, что равным образом волновал обоих мастеров.
Духовный гимн Баха – Стоковского, открывавший концертную программу, звучал сдержанно, торжественно и цельно по балансу оркестровых партий. Кульминация получилась мягкой и обволакивающей. На миг показалось, будто играют аутентичные старинные инструменты, силу звука которых, конечно же, не сравнить с современными аналогами. Возвышенная «церемониальная» музыка в трактовке Чижевского драматургически выступила в роли своеобразного «приглашения на казнь» воображаемого главного героя, который все-таки, несмотря ни на какие вызовы, проявляет готовность к бытию. Вполне возможно, герой этот – сам Шостакович, человек-эпоха.
Филиппу Чижевскому удалось главное – нарисовать благодаря пластике своих «поющих» рук пять «пейзажей после катастрофы» (по числу частей в симфонии), которым можно было бы дать следующие названия: «Сила человеческого духа в суровых обстоятельствах», «Отчужденность через механистичность», «Ахматовский “бег времени”», «Скорбная процессия», «Идиллия – тревога – надежда». Прав дирижер, считающий, что эту симфоническую фреску, где поле брани – душа человеческая, лучше ни с чем не смешивать. Поэтому было верным решением, что после нее в программе не подразумевалось звучание чего-либо еще, в особенности музыки на бис (упаси, Господь!). И вот почему (слово маэстро): «Восьмую даже репетировать трудно, и если вечером концерт – следует очень тщательно продумать генеральную репетицию: в симфонии есть эпизоды, которые сыграть в полную силу можно раз в сутки, не чаще».
Вероятно, отчасти по этой причине после нескольких волн кульминаций музыканты слегка не рассчитали свои силы. Так, в фактурно оголенном эпизоде финальной пятой части, почти в самом ее начале, где все на виду, случилось досадное недоразумение. При стремительном и технически непростом переходе из высокой тесситуры в низкий регистр проведение темы у партии виолончелей звучало откровенно фальшиво. Деликатный аккомпанемент деревянных духовых инструментов, к сожалению, не смог завуалировать того, что виолончели «не вписались в поворот» (как будто произошел эффект внезапного вторжения микротоновой музыки Ивана Вышнеградского). Далее в этой же части валторны в ансамбле с другими группами инструментов в подвижном темпе не справлялись с чистотой интонирования в должной мере, небрежно снимали звук в концах фраз. Что касается остальных частей симфонии, особенно выпукло можно было наблюдать то, как на стыках разделов эпической первой и третьей токкатной частей разворачивалась мануальная борьба дирижера с точечными очагами инерции в оркестре. В этих фрагментах слаженное звучание коллектива не пострадало – заметен был всего лишь диссонанс между тем, что звучит, и тем, как дирижер приводит в движение звуковые массы порой на половину счетной доли вперед. Но в этом и нет ничего предосудительного – рабочие моменты: у корабля должен быть рулевой, который видит все на шаг вперед и направляет свою команду в нужное русло.
Радует, что за весь концерт эпизодов с недочетами было немного. Но чем это было обусловлено? Только ли бешеным ритмом занятости и коллектива, и художественного руководителя? Или же картина этих огрехов имеет более сложную природу?.. То ли это досадные случайности по причине усталости и потери концентрации музыкантов. То ли подобные помарки связаны скорее с системной проблемой – недостаточным количеством репетиций под отдельно взятые сложные программы вследствие отсутствия постоянной базы (да, в это трудно поверить, но у одного из главных оркестров страны в год своего девяностолетия по-прежнему нет собственного помещения, подходящего для репетиций!). Кажется, разрешение этого вопиющего обстоятельства могло бы закрыть насущные потребности коллектива хотя бы касаемо процесса подготовки концертных программ.
Концерт к юбилею ГАСО во многом результат того, что сейчас коллектив находится в отличной форме благодаря Филиппу Чижевскому, предлагающему с августа 2024 года Госоркестру новый курс. Художественный руководитель печется об оркестре как мало кто другой. Иногда поздними вечерами можно видеть, как на служебном входе Московской филармонии маэстро сам контролирует процесс транспортировки музыкальных инструментов в дни репетиций или концертов (автор этих строк лично был тому свидетелем). Такое трепетное отношение к коллективу дорогого стоит.
Одно можно констатировать точно: весь этот коллективный опыт преодоления давал и сильнейший художественный результат, главным образом, в кульминационных зонах Восьмой симфонии. Одинаково убедительно после шквалов оркестровых тутти звучали и тихие оазисы, как бы по ту сторону бытия, в некоем отдаленном идиллическом пространстве, особенно в примиряющем все финале. Пусть и всех нас посетит эта робкая надежда на мир в планетарном масштабе – самое актуальное пожелание на все времена, послание человечеству от Шостаковича.
