События
Концерты итальянского тенора Витторио Григоло были отменены в Казани и Москве, и сейчас в СМИ активно обсуждается вина продюсеров с российской стороны. Но на исходе декабря он выступил в Петербурге – в Атриуме Главного штаба в сопровождении пианиста Кристиано Мандзони, в Лахта-холле с программой Caruso в сопровождении Оркестра джазовой музыки, в Михайловском театре в опере «Кармен» Бизе.
Витторио Григоло, пожалуй, единственный оперный европеец мировой славы, который в последние три года с завидной регулярностью совершает гастрольные вылазки в Россию, в то время как почти 99,9 % его коллег отказались от визитов в эту часть мира, как бы многим из них этого, может быть, делать и ни хотелось. Добираться до России и обратно сегодня очень накладно, изматывающе долго, о чем рассказывают, в свою очередь, уже российские певцы, продолжающие работать в Европе и за океаном. В Европе гонорарная повестка начала, по словам самих звезд, стремительно меняться: сокращаются оплаты репетиционных периодов и прочая, и прочая, а оперная индустрия основательно приучила всех к хорошей жизни. Тем не менее, кроме Григоло, сюда отважились наведаться фирменный буффонный бас Амброджио Маэстри, прилетавший в Мариинский театр записывать «Фальстафа» Верди на лейбле «Мариинский», а также исполнить партию Мишонне в «Адриане Лекуврер» Чилеа и титульную партию в «Доне Паскуале» Доницетти, и старый друг маэстро Гергиева Ферруччо Фурланетто – спеть Дон Кихота в опере Массне и Филиппа в «Доне Карлосе» Верди.
Приезжала в Петербург и Барбара Фриттоли выступить на фестивале «Дворцы Петербурга» в Мраморном зале Этнографического музея. Словом, спрос на европейских оперных звезд стал, начиная с пандемии, очень высок. Тем большим казусом показались отмены концертов Витторио Григоло, которым не помогла слава «второго Паваротти». При возможных серьезных просчетах организаторов последних гастролей Григоло русские визиты звезды итальянской оперы, в особенности последний концерт в Эрмитаже, дали превосходный повод пристальней всмотреться в этот социокультурный феномен, благо всматриваться пришлось едва ли не на расстоянии вытянутой руки со второго ряда амфитеатра. Далеко не последнюю роль в провоцировании этого феномена сыграла и сама публика.
В следующем году этому уроженцу Ареццо (откуда родом, к слову, и Гвидо Аретинский, реформатор музыки и автор современной нотации, и ренессансный Петрарка, и эксцентричный актер и режиссер Роберто Бениньи) исполнится полвека, в чем певца никак нельзя заподозрить. Когда Витторио выбегает на сцену, кажется, что ему всего восемнадцать и он только начинает свою искрометную карьеру. В нем сосуществуют ребенок и подросток с зашкаливающими гормонами, которому и не надо читать «Человека бунтующего» Камю, поскольку он сам репрезентирует этот поведенческий архетип. Баловень судьбы, звездный тенор начинал свою большую карьеру в хоре мальчиков Сикстинской капеллы, и годы, проведенные там в строгости и дисциплине, не могли не сказаться на его характере и нравах. К примеру, знаменитый контратенор Макс Эмануэль Ценчич не очень любит рассказывать о строгости и отсутствии родного дома в Венском хоре мальчиков, но благодаря такой закваске из него выросла яркая независимая личность музыканта. Впервые в Петербурге Витторио Григоло появился на опен-эйр проекте «Классика на Дворцовой» летом 2022 года, взяв без боя огромную толпу на площади, исполнив хит Фредди Меркьюри «Show must go on» сразу вслед за предсмертной тюремной арией художника Каварадосси из «Тоски» Пуччини.
На том же шоу Григоло закружил очумевшую от нежданного счастья русскую публику в «Тарантелле» Россини, скача, как засидевшееся в клетке «животное сцены», наконец выпущенное на простор вожделенной воли. Эту же «Тарантеллу» тенор предложил в финале первого отделения и вниманию публики, пришедшей на его сольный вечер в Атриум Главного штаба. Витторио ее не просто выразительно пропел – сыграл, вчитав в заезженный до дыр бисовый шлягер образ и марионеточного Арлекина, побалтывая ручками «на шарнирах», и походку «маленького человечка» Чарли Чаплина, разоблачая «радости» гастрольного чёса, не скрывая, как претят ему инерция и стереотипы восприятия. Певцу при этом исправно мешал пианист, регулярно сбиваясь, играя в каком-то удобном ему темпе, отнюдь не vivo, rubato non obligato, пребывая в каком-то полурасслабленном ресторанном настроении. За независимость своего поведения певцу пришлось однажды заплатить высокую цену – лишиться выступлений в Ковент-Гардене, будучи обвиненным в харассменте после того, как во время японских гастролей труппы этого театра стал неприкрыто приставать к хористке на глазах у изумленных зрителей. Но ведь певец мог просто основательно вжиться в роль.
В роль любимца публики Григоло целеустремленно вживался и на концерте в Атриуме Главного штаба, начав многообещающе деликатно с четырех ариэтт Беллини, напомнивших о том, на какой почве вырос мелос Михаила Глинки, влюбленного в Италию. Если бы не пение в микрофон, сильно портивший впечатление в и без того гулком Атриуме, то старания Григоло, искавшего и находившего нежнейшие звуки, очень интимные, шепчущие интонации в «Dolente Immagine di Fille mia» («Печальный образ дочери моей»), усердствовавшего в гиперчувствительности акварельных пиано и пианиссимо, можно было счесть за нечто, вполне близкое к исполнительскому шедевру. С первых же звуков, изданных героем вечера, стало понятно, отчего теряют голову фанаты итальянских теноров. В сочном, заряженном солнечной энергией, тембрально богатом голосе Витторио соединились уникальная природа, физиология и техника дыхания, позволяющая голосу свободно и светозарно литься, подобно потоку мерно бурлящего ручья. Во время «Мalinconia, ninfa gentile» вспоминался не кумир Григоло – Паваротти, обожавший эти вещи, а Чечилия Бартоли с ее андрогинным контральто, в то время как Григоло двигался в сторону «вечной женственности» в своей версии салонной утонченности. Единственным приветом от оперы стал знаменитый плач Неморино из «Любовного напитка» Доницетти. Многие ждали, что среди бисов окажутся Каварадосси и песенка Герцога из «Риголетто», но ожидания были обмануты чем-то совсем эстрадным в духе Альбано и Ромины Пауэр.
Второе отделение сразу настроило на сладкий лад неаполитанских песен в блоке из четырех опусов Франческо Паоло Тости «Прощальная песня», «Для поцелуя», «Ты, как цветок», «Идеал»). Амфитеатр Атриума был далек от состояния аншлага, но диковатые выкрики «браво» создавали иллюзию футбольного поля. Певец и публика в какой-то момент как будто перестали понимать друг друга. Те, кто ждал больше оперы и ее не получал, хлопали сдержанно, те же, кто пришел услышать что-то другое, был тем более прохладен в оценке изысков Беллини. И вот тут певец, чтобы не потеряться, вероятно, решил играть по правилам толпы, всячески распаляя уже совсем не филармоническую, а стадионную страсть к «кумиру миллионов». В ход со стороны тенора пошли жесты всех мастей, вроде «давай-давай», «я вас не слышу», как если бы певцу вдруг почему-то захотелось узнать температуру кипения русской публики, купившую вечер с итальянской звездой. Со стороны публики стали раздаваться заявки в духе «Каварадосси давай» и тому подобные реплики, после которых хотелось процитировать вопрос Верочки из «Служебного романа»: «Где вы набрались этой пошлости?» И вот это было уже совсем неинтересно. Оставалось еще спеть хором какие-нибудь «Очи черные» для жирной точки, но и этого не случилось. Публика с завышенными ожиданиями ушла в расстроенных чувствах, а мечтавшие сделать сэлфи с тенором получили неограниченную для этого возможность в «третьем отделении» концерта, которое обернулось каким-то «сеансом с разоблачением». Певца поглотила толпа.
