Персона
ЕК Николай Геннадиевич, как вам работалось с симфоническим оркестром Московской консерватории? Заметила, что вы на репетициях погружались в мельчайшие детали.
НА Студенты требуют другого подхода, они пока еще действительно неопытные. Надо много раз повторять азы, которые профессиональный коллектив уже знает. Например, что после штриха arco надо играть pizzicato громче, и наоборот. Для меня это постулаты – на первой репетиции прямо перечислил им шесть или семь базовых принципов оркестровой игры.
ЕК Вы могли бы прокомментировать концепцию программы, выбранной для консерваторцев?
НА «Весной священной» дирижировал много раз, как правило, весной (улыбается). Однажды это случилось осенью, и у меня возникло странное чувство – что-то не то. Ведь произведение Стравинского, которое, на самом деле, уже совершенно неправильно называть балетом, – куда больше подходит определение «симфоническое полотно», – позволяет отчетливо услышать, прочувствовать именно пробуждение природы. Кроме того, как и для молодых музыкантов Заслуженного коллектива России, так и для студентов Московской консерватории это произведение весьма полезно для развития. Первая симфония Шостаковича также вызывает особые чувства – мы в Санкт-Петербургской филармонии ее исполнили на первом концерте после жестких ковидных ограничений, и тот вечер очень многих растрогал, став символом того, что нормальная жизнь возрождается. Интересно, что это стало моим личным дебютом, когда я дирижировал Первой Шостаковича именно в Санкт-Петербурге. Но эту симфонию исполнять всегда ответственно и интересно – такой молодой, задорный, но в то же время уже глубокий Шостакович…
ЕК А какие симфонии Шостаковича в приоритете для вас?
НА Да я их все люблю. Не дирижировал никогда только Вторую и Четырнадцатую. Все как-то не складывалось.
ЕК Был ли какой-то разговор вокруг Первой симфонии Шостаковича – не только о штрихах, но и о смыслах?
НА Я предложил ребятам ознакомиться с аннотацией к исполнению Первой симфонии, которую сам Дмитрий Дмитриевич написал в 1927 году для оркестра «Персимфанс». Текст довольно едкий, так как он с сомнением относился к игре без дирижера. Кстати, я специально посетил Российский национальный музей музыки, чтобы свериться с оригиналом партитуры, – в аннотации нашел в указании одного из темпов опечатку. Чем еще интересен этот документ – здесь, в принципе, композитор выставил обозначения темпов более медленные. И я придерживаюсь его замысла – это мое кредо.
ЕК Что еще успели посетить в Москве?
НА Постановку «Мертвых душ» Родиона Щедрина. Когда-то видел эту оперу на премьере в Кировском театре: нашумевший спектакль, пользовавшийся большим успехом. Я ведь был лично знаком с композитором, провел премьеру его Пятого фортепианного концерта в 2007 году в Петербургской филармонии. Солировал замечательный пианист Олли Мустонен, Родион Константинович приезжал на этот концерт, приуроченный к его 75-летию, и мы тогда подружились.
ЕК Вам раньше доводилось участвовать в подобных образовательных акциях, связанных с общением со студенческими оркестрами?
НА Один раз, в Таллине. Как ни странно, видимо, когда я сейчас обговаривал программу, то в подсознании тот опыт во мне сработал, так как я там тоже «Весну священную» исполнял. Но тогда у меня сидели на первых пультах профессора, профессиональные музыканты. Здесь же только молодежь.
ЕК Как справляются?
НА Отлично – говорю это без всяких комплиментов. Общий технический уровень оркестрантов стал заметно выше, чем он был в начале XXI века. Теперь бывает даже, что некоторые солисты вообще предпочитают выступать без дирижеров, и ансамбль не распадается, все играют вместе, громко – тихо, это само собой происходит.
ЕК Сейчас молодые дирижеры увлекаются книгой Геннадия Рождественского «Глоссы». Она вам попала в руки?
НА Разумеется. Там в основном чисто дирижерские замечания, и, читая, я для себя отметил, что на пятьдесят процентов соглашаюсь с Рождественским, с его советами. И, конечно, поразителен охват материала – сколько же всего он успел исполнить! Молодым дирижерам, безусловно, такие трактаты полезны. Как и первая книга Геннадия Николаевича – «Дирижерская аппликатура». Но, признаюсь, я ею мало пользовался – не потому, что я такой умный. Мне кажется, надо шишки самому набить, даже что-то неправильно продирижировать, а потом сесть и подумать, почему это было не так хорошо, как хотелось бы.
ЕК Есть какие-то особые петербургские традиции в подходе к репетиционной работе?
НА Знаете, я сразу предупредил ребят, что говорю довольно тихо и обращаюсь в основном к концертмейстерам. Так и Юрий Хатуевич Темирканов работал. Не то что он меня этому научил, но это действительно петербургская манера: мы же не будем кричать последнему пульту – сыграйте там чище, громче. Мы говорим концертмейстеру, а он должен потом отрепетировать на групповой репетиции или сразу встать и объяснить замечание всей группе.
ЕК Вы упомянули Юрия Хатуевича Темирканова. Ведь именно он взял вас на работу в Петербургскую филармонию, а в январе 2022 года передал вам пост главного дирижера прославленной «Заслуги».
НА Безусловно, мне повезло, что я столько лет был рядом с Юрием Хатуевичем, – мы с ним во многом одинаково мыслили, по-разному дирижировали и никогда не конфликтовали. В течение двадцати лет мы общались с ним ежедневно: жили рядом, я ходил к нему по делу и просто без дела, и он к нам заходил домой. Мы вместе проводили конкурсные прослушивания в оркестр, всегда обговаривали кандидатуры до конкурса – кого стоит брать. И на конкурсе сидели через стул, и я ему передавал списки, биографии, кто где учился… Вспоминается очень многое…
ЕК За что же отвечает главный дирижер?
НА Считаю, что он должен нести ответственность за все, и эту ответственность я чувствовал еще до назначения. Представления о том, как строится работа оркестра, я получил достаточно рано: в 27 лет я стал главным дирижером Ульяновского государственного симфонического оркестра и возглавлял коллектив на протяжении семнадцати лет. Благодаря этому периоду я много чем успел продирижировать, мы исполняли такие сочинения, которые в провинции обычно не звучат… И вообще считаю, что для музыки провинции не бывает, поэтому я дирижировал в Ульяновске и «Весну священную» Стравинского, и Девятую симфонию Малера.
ЕК А когда впервые вышли на сцену Ленинградской филармонии?
НА В 1966 году, когда еще пел в хоре мальчиков Хорового училища имени М.И. Глинки. Мой официальный дирижерский дебют здесь состоялся в 1986 году с Академическим симфоническим оркестром филармонии. Но особенно мне памятен самый первый раз, когда я дирижировал в Большом зале, – еще даже не на концерте, а на генеральной репетиции хора студентов консерватории: я тогда был на третьем курсе, и мой педагог, Авенир Васильевич Михайлов, буквально вытащил меня из хора и попросил продирижировать одной из Десяти хоровых поэм Шостаковича, «Они победили», якобы для того, чтобы проверить баланс. Вот тогда я впервые и встал спиной к этому залу, почувствовал этот воздух, до сих пор прекрасно помню это в мельчайших подробностях.
ЕК Когда вы поняли, что хотите стать дирижером? В хоровом училище?
НА В семь лет ты еще не представляешь, как сложится судьба. Поешь в хоре, потом происходит мутация голоса – у меня это случилось довольно рано, поэтому я целый год наслаждался спокойной жизнью, мог ходить на занятия к третьему уроку, так как первые два был как раз хор.
Занятия по дирижированию начинались у нас в седьмом классе – вначале групповые, а с восьмого класса – индивидуальные. Мне повезло попасть в класс известного педагога Елены Евгеньевны Лопатиной, в числе ее учеников – Игорь Вербицкий, Валентин Нестеров, Валерий Борисов. На Ленинградском радио Елена Евгеньевна руководила ансамблем «Песенка», в котором пели дети 4–8 лет: видимо, выделяя в числе учеников, она пригласила меня туда работать аккомпаниатором. Ребятишки из ансамбля смотрели на меня снизу вверх, в свои четырнадцать я был для них «пожилым» человеком – уже тогда я привык к обращению к себе по имени-отчеству. Елена Евгеньевна пару раз уезжала во Францию к родственникам, и я самостоятельно и записи проводил, и в Октябрьском зале выступил однажды с ансамблем «Песенка». Мой интерес к дирижированию – это, безусловно, ее заслуга, именно она увидела во мне потенциал и потихоньку готовила меня к самостоятельному плаванию.
От педагогов зависело очень многое, но не меньше – от того, насколько ты любишь музыку. Помню, в конце седьмого класса нам всем подарили книгу «Спутник музыканта», в которой была статья о конкурсе «Фонд Герберта фон Караяна». Информация, которую я для себя отметил.
От профессора студент порой получал больше даже не на уроке, а после, когда беседовал с ним, провожая домой.
ЕК Мечта, к которой вы шли?
НА Специально – пожалуй, нет, я просто много работал. В те времена, уже достаточно далекие, стать лауреатом международного конкурса было не так просто. Дирижерских состязаний было немного, три-четыре.
ЕК Чтобы попасть на конкурс Караяна, вы проходили отбор?
НА Конечно, нас собрали в Москве. Прослушивались Игорь Головчин, Александр Титов и я. В комиссии были Вероника Борисовна Дударова, Юрий Иванович Симонов, а также Арвид Кришевич и Марис Арвидович Янсонсы. Сам отбор проходил на Московском государственном академическом симфоническом оркестре, который тогда возглавляла Дударова.
ЕК Победа в конкурсе стала трамплином для вашей карьеры дирижера?
НА Безусловно. 1980-е годы для молодых дирижеров оказались мертвым временем. Госконцерт был консервативен и новых артистов включал в свои списки нечасто. Тогда работало много дирижеров с мировыми именами: Арвид и Марис Янсонсы, Юрий Симонов, Неэми Ярви, Евгений Светланов, – и молодые музыканты были вынуждены ждать своей очереди.
Благодаря победе на конкурсе я побывал в ГДР, Чехословакии: о западных странах речь тогда не шла. Правда, я как приглашенный дирижер позже был на гастролях в Великобритании с БСО и Владимиром Ивановичем Федосеевым, в Европе с оркестром Московской филармонии по приглашению Дмитрия Георгиевича Китаенко. Это обычная практика: когда главный дирижер хотел отдохнуть, то к оркестру выходил молодой ассистент. Были времена, когда и Юрий Хатуевич Темирканов ездил приглашенным дирижером с Кириллом Петровичем Кондрашиным.
ЕК Вы учились в то время, когда в Ленинградской консерватории были знаменитые дирижерские классы: Мусина, Рабиновича…
НА Николай Семенович Рабинович тогда уже не преподавал, но я знал его: он дирижировал нашим хором мальчиков, и я имел возможность наблюдать за его работой. Как дирижер он выступал мало, его манере свойственна была мануальная неразбериха, при этом педагог он был выдающийся: такой парадокс встречается часто. У него учились Марис Янсонс, Юрий Симонов, Александр Скульский.
На специальность «симфоническое дирижирование» я поступил, отучившись три курса как хоровой дирижер, заканчивал консерваторию параллельно по двум специальностям. На «симфоническом дирижировании» нас тогда было мало, максимум пять человек на курсе, и мы ходили друг к другу на занятия. Это потом у Ильи Александровича были показательные уроки, когда в классе сидело человек по 30, – и все потом называли себя учениками Мусина. Все же наша профессия – штучная. И от профессора студент порой получал больше даже не на уроке, а после, когда беседовал с ним, провожая домой.
Студенты класса Янсонсов, в котором я учился, были счастливые люди: в советское время дирижеры-гастролеры, которыми они являлись, не могли находиться за границей больше 90 дней в году, поэтому в нашем классе всегда был педагог – или Арвид Кришевич, или Марис Арвидович. Счастливыми мы были и потому, что учились у практикующих дирижеров. Парадоксально, но сейчас в числе преподавателей Петербургской консерватории дирижеров-практиков не так много.
ЕК На какой музыке вы воспитывались?
НА На разной. Мы в студенчестве вообще были очень любознательными: с восьмого класса еженедельно, а то и чаще Елена Евгеньевна Лопатина меня водила на концерты в филармонию – в том числе я слушал много современной музыки. В то время мы уже знали имя Мессиана – тогда продавались импортные пластинки с его органной музыкой; знали и музыку так называемых диссидентов – Шнитке, Денисова, Губайдулиной.
Для меня симфоническая музыка закончилась на Борисе Ивановиче Тищенко. Современная и симфоническая музыка – разные вещи.
ЕК Вы потом включали их сочинения в свои программы?
НА Нет. Для меня симфоническая музыка закончилась на Борисе Ивановиче Тищенко. Современная и симфоническая музыка – разные вещи. Во втором случае должны присутствовать конфликтность, развитие. А просто эффектно написанное произведение для симфонического оркестра мне не интересно. Уверен, что любой современный композитор мог бы продирижировать своей партитурой самостоятельно, а вот жанр симфонии требует и хорошей ремесленной подготовки, и личностной интерпретации.
ЕК То есть вы считаете, что в современной музыке места для интерпретации не остается? И дирижер выполняет функция регулировщика?
НА Пока да. Очень мало сочинений остается в репертуаре, большинство – разовые исполнения. Я с Борисом Тищенко был довольно близко знаком. Он покорил меня тем, что в период, когда я готовился к исполнению его Второй «Данте-симфонии», он пригласил меня к себе домой, чтобы показать симфонию, – и сыграл мне ее на рояле! Какой еще композитор способен на это сейчас?
ЕК Например, Александр Чайковский.
НА Согласен, но это редчайший случай. Большинство ведь пишут на компьютере и зачастую даже плохо ориентируются в диапазонах инструментов. Продирижировать современную музыку не так трудно, как кажется. Нужна ловкость рук, и всё. Но я бы даже слово «продирижировать» не употреблял: проиллюстрировать – так точнее.
ЕК Вы любите музыку Мессиана?
НА Я бы сказал: понимаю. Сейчас как раз обдумываю идею исполнить одну его партитуру – «Чаю воскресения мертвых». Но надо найти редкие ударные инструменты, которые для этого требуются, так как я категорически против замен на синтезаторе.
ЕК Игорь Стравинский говорил про «Турангалилу-симфонию», что это венский торт, в середине которого сидит Массне. Можете прокомментировать реплику?
НА Ничего близко даже нет. Довольно злобный выпад, как часто бывает у Игоря Федоровича. Вкусовщина. Ревнивый взгляд на коллегу. «Турангалила» Мессиана, кстати, симфоническая музыка. Это был один из лучших отпусков в моей жизни, когда я пол-лета занимался этой симфонией. Я вообще люблю погружаться в партитуру, чтобы выучить ее как следует. И для исполнения подобных знаковых сочинений ставлю условие, чтобы солисты уже знали сочинение и несколько раз исполняли. На Мессиана я просил пригласить двух замечательных французских музыкантов – пианиста Франсуа Вайгеля и исполнителя на волнах Мартено Тома Блока. Аналогично было, когда я в Большом театре ставил «Песни Гурре» Шёнберга. Тогда я просил, чтобы были приглашены немецкие солисты и, главное, актер Клаус Мария Брандауэр. Он блестяще все сделал, потому что до этого уже участвовал в «Песнях Гурре» и имел точное представление, где вступать, какие темпы.
Сейчас, к сожалению, не так легко планировать исполнение подобных партитур: в последние годы сильно поменялись приоритеты, люди изменились. Вот Второй концерт Рахманинова стабильно собирает зал.
ЕК Люди хотят стабильности?
НА Да. Чтобы их не тревожили: ни слухово, ни эмоционально. Не хотят потрясений. Я не говорю, что Второй концерт Рахманинова не несет в себе эмоциональной драмы. Но это уже привычное сочинение.
ЕК Вернемся к вашей дирижерской карьере. Вы шесть лет работали с Ulsan Philharmonic Orchestra в Южной Корее. Это интересный опыт?
НА Это словно другая планета, по сравнению с Россией. Наш менталитет совершенно другой. В тот момент, когда я пришел на должность главного дирижера, оркестр должен был выезжать на гастроли в Вену, в Концертхаус. Это был риск с моей стороны, но все прошло успешно. С нами выступал Максим Венгеров, солировал в Концерте Бруха, я дирижировал как раз Пятой симфонией Чайковского. У корейцев свой стиль музицирования, свое понимание музыки, хотя большинство оркестрантов учились в Европе – и в Австрии, и в Германии.
ЕК Все же, что значит – «свое понимание музыки»? Они менее эмоциональны?
НА У корейцев не принято показывать эмоции. Поэтому, играя Чайковского, приходится преодолевать это. Обсуждали ли мы музыку? В основном я всегда показываю все руками, тем более что не многие оркестранты понимают английский. С концертмейстером общался по-немецки, так как он учился в Германии. Но мой принцип – не делить оркестры на ранги: слабые или экстра-класса. Моя задача – донести замысел композитора до оркестрантов и потом вместе с ними – до публики. Я стараюсь предложить что-то интересное оркестру, и если удается увлечь музыкантов, то тогда и публика получает интересное исполнение.
ЕК Нет ли тут лукавства? Любой дирижер предпочтет оркестр топ-класса, как автомобилист предпочтет сесть в «лексус», а не в «москвич».
НА Я в свое время поездил на разных автомобилях – и на «ягуаре», и на «опеле», да и на «москвиче» случалось. Моя первая машина была УАЗ – брутальная машина цвета хаки с брезентовым верхом. Тогда в свободной продаже ее было не достать, но для главного дирижера Ульяновской филармонии сделали исключение. После этой машины мне ничего не страшно: она рычала при переключении скоростей и больше 90 км в час не ехала, даже с горки. Однажды я на «уазике» приехал из Ульяновска в Ленинград дирижировать концерт в Капелле, а потом, прямо во фраке, сел за руль и поехал домой, к родителям. Надо было видеть лица милиционеров, когда я проезжал по Невскому проспекту мимо них на военной машине в таком виде. Номер был 1313. У меня все номера с тех пор с цифрой 13.
В общем, как с машинами, так и с оркестрами: я сотрудничал с коллективами очень разного уровня, в последнее время, конечно, слабых в их числе нет. Но, так или иначе, со всеми оркестрами я работаю одинаково, ко всем мерки одни и те же, другое дело – каким получится результат. Для меня нет оркестров плохих и хороших, для себя я так давно сформулировал.
ЕК Сейчас в силу общей ситуации в афише филармонии стали появляться новые имена – солистов, дирижеров. Каковы критерии приглашения?
НА Мы наводим справки, интересуемся у людей, которым доверяем. Нам в этом помогает, к примеру, Элисо Вирсаладзе, с которой мы много лет дружим. Не секрет, что уже много лет в наших филармонических оркестрах существует традиция проводить голосование после концерта по поводу солиста и дирижера. Эти оценки носят совещательный характер, но, тем не менее, по их результатам некоторые персоны к нам никогда больше не приедут. С другой стороны, из молодежи могу назвать пианистов Дмитрия Шишкина и Юрия Фаворина, с которыми мы обязательно будем сотрудничать дальше.
ЕК Вы ощущаете себя счастливым?
НА Мне часто задают этот вопрос, и я отвечаю – да. Потому что я родился в Ленинграде, учился в Ленинграде и сейчас работаю в своем родном городе – в Петербурге. И мне это очень нравится.
