События
Сцена без дирижерской подставки. На сцене – портрет Мастера. В этот вечер образ Геннадия Николаевича присутствовал в Большом зале Московской консерватории зримо.
Мне сразу вспомнилось, как я впервые увидела его вблизи, на занятии с учениками. Рождественский, хоть и опирался на стильную трость, вошел в консерваторский класс поступью величия. Устроившись за столом позади пианистов, он с увлечением следил за партитурой, артистично отстукивал перстнем сложные ритмы. Когда одному из дирижирующих не удалось согласовать звучание двух роялей, Геннадий Николаевич не прервал его ради технической рекомендации, как устранить ошибку, но сам подал почти незаметный ауфтакт, адресованный спинам пианистов, и они немедленно его почувствовали: вступили вместе. Это произвело впечатление… После урока маэстро поинтересовался у гостей, кто мы. Сидевшая рядом девушка ответила: «Я вольный слушатель». Мне оставалось сказать: «А я невольный слушатель, Геннадий Николаевич». Рождественский улыбнулся. Риторическую находчивость он, разумеется, высоко ценил, поскольку владел ею сам блестяще!
Вот и теперь, на концерте в БЗК, учитель зорко и одобряюще смотрел на ученика с портрета. Замысел Константина Чудовского, осуществленный вместе с Государственным Кремлевским оркестром, потребовал от всех причастных особой храбрости. Не устрашиться «Весны священной» Игоря Стравинского – это оркестровая и дирижерская отвага. Включить в концерт сюиту из кинофильма «Мертвые души», где о Рождественском, первом исполнителе и соавторе Альфреда Шнитке, напоминает все (и сравнения неизбежны), – своего рода бесстрашие. Да и знаменитый благодаря хлесткому остроумию Геннадия Николаевича «Праздничный кюй» Еркегали Рахмадиева, сыгранный по такому поводу, – довольно смелый шаг. Но это всецело по-рождественски. Музыковед Леонид Гаккель писал о самом Геннадии Николаевиче, что для него «составить программу значит не только дать серьезную музыкально-историческую композицию, но и дать неожиданные метаморфозы музыки, пустить по филармоническим рельсам некий карнавал, перемешивающий известное и неизвестное, ‟высокое” и ‟низкое”, трагическое и смешное». Все это было у Константина Чудовского: и символическая последовательность произведений, и разноплановые исполнительские задачи, и непосредственное общение с публикой, ответный смех зала, и минута высокой строгости, когда под «Вокализ» Рахманинова дирижер почтительно преподнес врученные ему цветы к портрету, словно к ногам, своего педагога.
Но для «невольного слушателя» в состоявшемся концерте было, пожалуй, много громогласной и напористой музыки. В «Праздничной увертюре» Дмитрия Шостаковича, открывшей вечер, и в его же Allegro из Десятой симфонии, сыгранном на бис, наступательный порыв затмевал все прочие ощущения. А так хотелось вместе с исполнителями повнимательнее рассмотреть оркестровую вертикаль, вслушаться в сплетение голосов, отдельные тембры, которые скрыл ослепляющий фейерверк фанфар, ударов в литавры и тарелки. Так хотелось уловить изменчивую характерность в диалоге оркестровых групп, которую уносил ветер скорости.
Вероятно, особая удаль виртуозности определяет сегодня лицо коллектива. И правда, в таких сочинениях, как «Весна священная», она уместна. Вот где собранный в единой воле оркестр, однородный звук производили эффект необычайный: как это лихо сыграно! Стравинский – наибольшая удача исполнителей. Но если молодой коллектив под управлением художественного руководителя останется только на этой высоте, то неизбежно сократит число красок на своей палитре, лишится тонкой колористической проработки, изменчивой прелести агогических нюансов, привыкнет к лихой небрежности. Он приучит свою публику к поверхностному блеску, вот что обидно. На такие замечания рецензент решается исключительно из дружеских побуждений. И хотя взаимоотношения самого Геннадия Николаевича с критическим жанром носят характер почти эпический, его главная мысль бесспорна: критик должен помогать исполнителю. Цель у нас всегда общая.
Основания для более оптимистичных надежд были продемонстрированы исполнителями во втором отделении. «Мертвые души» – это всегда действо. Кто знает наизусть не только музыкальную, но и пластическую дирижерскую партитуру по знаменитой записи Геннадия Николаевича с Государственной академической симфонической капеллой России, улавливал знакомые черты. Константин Чудовский не подражал, но все же намекал на то, что происходило в оригинале здесь и там. Иной раз жесты Рождественского угадывались у Константина безошибочно, и это было тоже посвящение Мастеру, воспоминание о том раскованном артистизме, едва ли достижимом теперь. Наконец, «Праздничный кюй» оказался музыкой прекрасно сработанной, экспрессивной и компактно исполненной – блистающей точкой в финале концерта.
В другом контексте пришлось бы написать, что в «Па-де-де» из «Щелкунчика» темповые подвижки украсили бы подход к кульминации, но эти замечания не вполне уместны здесь и сейчас. Бис прозвучал широко и масштабно. Он выполнил особую миссию – приношения Рождественскому и великому танцовщику Владимиру Викторовичу Васильеву, который почтил концерт своим присутствием. Их общая работа с Геннадием Николаевичем над постановкой балета Чайковского в Большом театре в 1966 году вошла в историю русского искусства. Так что остается поблагодарить организаторов концерта, оркестр и дирижера за двойной оммаж, исполненный любовью. И поблагодарить сердечно, потому что такие минуты помнятся всю жизнь.
