События
В усадьбе Долгоруковых – Бобринских, московском филиале Ельцин Центра, прозвучала сольная программа пианистки Екатерины Рихтер «Игра в бисер».
Homo Legens (Человек Читающий) + Homo Musicus (Человек Музыкальный) = Homo Ludens (Человек Играющий). Такова утопическая формула идеального человека (с антропологической точки зрения), которой следовало бы соответствовать, если вольно трактовать сюжетную фабулу романа «Игра в бисер» Германа Гессе. Одноименное название концерта фортепианной музыки вдохновлено страницами именно этой культовой книги немецко-швейцарского писателя. В романе повествуется о закрытом обществе интеллектуалов, «мастеров игры», противопоставляющих себя утратившему истинные смыслы миру. «Игра – это не побег от мира, а способ удержать в нем порядок, пока он рассыпается», – читаем у Гессе.
Несмотря на то, что только ленивый не говорит о том, что «время больших идей, смыслов и нарративов позади», и вообще, все мы живем во «время пост-пост и мета-мета», текущая концертная практика доказывает порой обратное.
Литературоцентризм – хорошая отправная точка для диалога со слушателем, «база» (как говорят зумеры) для концепции любой программы. Также это и вектор, задающий направление для осознанного восприятия музыки разных эпох – как для «оглашенного», так и для завсегдатая-меломана (как правило, именно название события в первую очередь «цепляет» внимание посетителя концертного зала – чтобы, в конце концов, он мог «проголосовать рублем»). Иными словами, кураторская идея всегда выступает в роли маяка, освещающего пути современной музыкальной жизни для потенциального слушателя и дающего всевозможные ориентиры, даже если репертуар при этом подбирается хрестоматийный. А дальше все зависит ровно от того, кому и сколько хватит творческой фантазии, чтобы удивить искушенную московскую публику серьезным художественным высказыванием. Концертная «Игра в бисер» в двух «партиях» (отделениях) – как раз один из таких положительных примеров.
Читаем в анонсе: «Программа концерта выстроена как аналогия с некоей интеллектуальной “игрой”. Ее основная часть состоит из небольших музыкальных произведений – прелюдий, которые воспринимаются как своеобразный “бисер” в ряду музыкальных жанров. Программа собирает произведения этого жанра, написанные в трех разных эпохах».
Следом можно задать риторический вопрос: что, если бы гессевскую Касталию населяли сплошь гениальные личности, такие как И.С. Бах, Шопен или Дебюсси?.. Именно их опусы были выбраны Екатериной Рихтер, неустанно ведущей концертную, организаторскую и преподавательскую деятельность, выступающей как сольно, так и в составе различных камерных коллективов. Неутомимая энтузиастка, она сопроводила каждый из элементов своей новой программы небольшими историческими справками об обстоятельствах создания сочинений и поделилась некоторыми особенностями собственного восприятия этой музыки.
Токката ми минор (BWV 914) Баха взяла на себя роль «синфонии» или «увертюры» к увлекательной игре эмоций и смыслов. К опусам Баха-отца в звучании на современных роялях можно относиться по-разному. Но если это неизбежно, то в данной ситуации есть ряд критериев, которые пианистке удалось соблюсти безукоризненно. Токката была сыграна практически без применения правой педали, что говорит о высоком уровне владения пальцевой техникой и – как производной от этого – яркой штриховой палитрой (без маскировки «швов» педалью, как это часто бывает). Интерпретация получилась стилистически достоверной и, пожалуй, может выдержать критику даже от последователей аутентизма.
В трехголосной фуге, завершающей токкату, в игре Екатерины Рихтер ощущался неумолимый бег времени за пределами гессевской Касталии, которой на один вечер стала усадьба Долгоруковых – Бобринских. Вид из окна на проезжавшие машины, парочки молодых людей, прогуливавшихся пятничным вечером по Малой Никитской, заставил задуматься именно о латинском изречении memento mori. Поразило то, что каждое микрособытие, происходившее в музыкальной ткани, было осознанно проинтонировано и внятно артикулировано пианисткой. При переключении внимания с одного голоса фуги на другой детализация была одинаково безупречной, не к чему придраться.
Первое отделение концерта завершали шесть избранных прелюдий Дебюсси: «Паруса», «Ветер на равнине», «Шаги на снегу», «Что видел западный ветер», «Девушка с волосами цвета льна», «Фейерверк». Все они прозвучали столь же убедительно в интерпретации «магистра (фортепианной) игры», как и токката Баха. Калейдоскоп импрессионистических видéний пронесся на одном дыхании. Своеобразным дополнением к финалу первого отделения мог бы стать ряд миниатюр из большого фортепианного цикла «Игры» Дьёрдя Куртага, столетнего юбиляра этого года. Но, возможно, включение в программу афористичных пьес живого классика неоправданно «раздуло» бы хронометраж концерта…
После антракта полностью прозвучал цикл из двадцати четырех прелюдий Шопена, своего рода «эскизов к закату»: в процессе восприятия музыки через окна усадьбы со второго этажа можно было наблюдать, как на улице постепенно начинало темнеть. Отдельного упоминания достойна роскошная акустика Бального зала усадьбы, но с одной важной оговоркой: порой, при условиях громкой динамики, звуки в верхнем регистре «били по ушам». Из всех исполненных прелюдий пианистке не вполне удалась, пожалуй, только девятнадцатая… Однако в этом нет ни капли вины исполнительницы. Как выяснилось, подвел довольно «тугой» рояль. Примерно с середины цикла механика действительно начала давать ощутимые сбои в среднем и верхнем регистрах, особенно это было слышно во время виртуозных пассажей. Со слов организаторов вечера и самой Екатерины, сказалось то, что на инструменте еще не так много играли, он практически новый. Но выбор фирмы говорит сам за себя – рояли Kawai всегда звучат отменно. Нужно лишь время и обилие новых камерных концертов, чтобы рояль в московском Ельцин Центре раскрыл все свои потенциальные возможности. На бис прозвучала шопеновская Мазурка ля минор ор. 68 № 2, словно ознаменовав то, что в увлекательнейшей «игре в бисер» Екатерины Рихтер проигравших быть не может.
