События
Лязг тарелок, непринужденные разговоры, звон бокалов и легкая музыка – не то блюз, не то альтернатива. Первые пришедшие гости ДК «Рассвет» были немного обескуражены, поскольку звуки эти доносились из абсолютно пустого зала. Колонки «струились» эмбиентом. Бетонная площадка пыталась мимикрировать под летнюю террасу некоего абстрактного кафе, правда, вместо вечернего ветра была уже привычная тепловая пушка, а догорающий закат изображало спроецированное на стену название концерта – «Ночь перед рассветом».
Перед Домом культуры стояла задача привнести в сумрачную тематику что-то новое. За предыдущий сезон и за первую половину нынешнего из темы ночи вытянули все, что только можно. Поэтому скрипачка Елена Ревич и пианист Михаил Дубов превратили программу, на девяносто процентов состоящую из всяческих ноктюрнов, в звуковой перформанс. Произведения шли единым миксом, без слов (если не считать выводившиеся слайдами наименования произведений), а «клеем» между номерами выступали электронные интермедии от Павла Полякова. Именно его стараниями перед началом концерта «Рассвет» превратился в «вечерний ресторан».
Да, погружать в сон решили не сразу. Открывал программу Шуман (Abendlied). Мерно покачивающаяся мелодия вечерней песни в исполнении дуэта имела, пожалуй, лишь один изъян – динамический: исполнители решили отказаться от подзвучки, и стоявший в углу сцены микрофон был бессмыслен. Как бы Дубов ни вымерял звук, рояль с его открытой настежь крышкой топил скрипачку в плотной аккордовой фактуре. Из-за этого во многих совместных моментах концерта приходилось экономить на педали и динамике. Впрочем, приноровившись к такому звучанию, начинаешь чувствовать его красоту: сухой и точечный аккомпанемент на фоне бесконечной мелодии скрипки.
Но вот со звуком челесты в интермедии последние лучи солнца скрываются за горизонтом, и звучит Berceuse Форе – в сравнении с Шуманом чуть ли не танцевально. Уснуть под такое невозможно. Однако Ревич играла настолько легко и даже поверхностно, что казалось: еще мгновение – и смычок вообще перестанет касаться струн. Но он касался и вел мелодию, и она звучала выразительно, и тепло разливалась по телу. «Если кто-то хочет спать – пусть спит» (привет Кейджу). Всем остальным надо просто продержаться до рассвета. Задача несложная, так ведь?
Первый час ночи – и сразу кошмар. Четыре ноктюрна Крама встрепенули сидящих. Скрипачка отошла за рояль, направив звуковой поток прямо в арьер, а пианист лишил рояль подставки для нот, обеспечив себе непосредственный доступ к струнному полотну. Нельзя сказать точно, была ли это музыка. Можно лишь уверенно говорить о фиксации звука ночи: шорохи, скрипы, писки, удары по струнам и много пауз. В нагнетании атмосферы и дезориентации слушателя музыканты были пугающе убедительны. Обертоны, звоны, рассыпающиеся кластеры рисовали в сознании причудливые образы. И в момент, когда до безумия оставались секунды, Ревич удалилась со сцены, дав свободу течения «Лунному свету» Дебюсси в исполнении Дубова. Убаюкивающая монотонность и длинная педаль сделали свое доброе дело, застили собой пережитые ужасы.
Второй час ночи начинался полегче, словно насмехаясь над слушателем. Каким-то вульгарным, приплясывающе-открытым звуком закручивался в пространстве ноктюрн Сибелиуса из его сюиты «Пир Валтасара». Не успокаивал, не убаюкивал – дразнил публику. И незаметно произведение подменили. Да, все еще звучал ноктюрн, но теперь написанный Кейджем. Рефреном переливался неровный септаккорд. То сгущалась тьма, и Ревич буквально пилила струны смычком. То размывалось все до пары разреженных созвучий, мелькавших, как неведомые силуэты в уголках глаз. Леденящая музыка пробивала на дрожь, осыпалась кристаллами. Наступил третий час путешествия. Настало время Сильвестрова.
Несмотря на март за окном, еще ненастный и не нуждавшийся, кажется, в звуковой подпитке, из колонок неслась «вьюга». На ее фоне звучала «Музыка зимней ночи». Дуэт исполнял ее предельно тихо, словно уступая место виртуальному вихрю. Последний не стеснялся «перебивать». Тем уютнее лилась эта лиричная, трогательная и вместе с тем «гордая» мелодия. Было ощущение, что доносится она откуда-то сбоку, из соседней комнаты.
Четвертый час выдался самым спокойным: Poème Шоссона. Музыка легкая, балладная. Скрипичное двухголосие, сухое сбивчивое фортепиано. Вместе они сливаются во фьюжен романтического, даже блюзового звучания. Органично соседствуют в этой популярной пьесе и стандартные украшения, и джазовые глиссандо, и хождение солистки по сцене. Произведение будто не хочет заканчиваться: вроде бы все пошло на спад – возникает еще один квадрат, вот уже и фактура разряжается – а тут снова появляется первая мелодия. В каком-то бреду она все повторяется и повторяется: оттенки сохранялись музыкантами с какой-то невообразимой точностью.
Пятый час. Глухие шумы в интермедии. Шнитке – Stille Nacht. Композитор берет популярную местечковую мелодию из-за черты оседлости и делает с ней примерно то же самое, что Раннев однажды сделал с Палестриной, – деконструирует. Но если у Раннева в том сочинении складывается витраж и реминисценция, то в «Тихой ночи» Шнитке сквозит первородный хтонический страх. Каждая попытка доиграть оканчивается провалом. Звук в этой финальной части концерта ощущался настолько истинным, всепроникающим, что возникали сомнения насчет подзвучки. Но ее и не было. «Вариации» все продолжались и продолжались, пока в самом конце скрипачка не подошла-таки к микрофону: последние, «скользящие» ноты Шнитке переросли в оглушительную сирену. Зал замер, но бояться уже было нечего. Несмотря на поздний час, в ДК «Рассвет» восходило солнце. Звучала «приятная танцевальная музыка» («Пантомима» из «Сюиты в старинном стиле» все того же Альфреда Шнитке). Шесть часов. Доброе утро!
